Анна Вислоух – Зорка Венера (страница 8)

Молчание повисло и в классе. «Ну все, Кирюх, тебе капец…» – глубокомысленно изрёк самый оторванный и безбашенный её одноклассник, Генка. «А это мы посмотрим», – ответила Кира, не представляя, что начнётся с этого дня на уроках английского. И не только для неё.

Теперь оскорбления и двойки посыпались на них, как из худого мешка горох. Англичанка раздавала налево и направо обидные прозвища и клички, обзывая их то недоумками, то дебилами и гадёнышами.

Когда Кира возмутилась несправедливой, по её мнению, оценкой – «Я же всё ответила. Почему тройка?!» – та расхохоталась ей прямо в лицо и прошипела: «А ты ещё не спела и не сплясала!» Светлану Алексеевну боялся даже директор, к которому приходили жаловаться и ученики, и родители. Тот разводил руками и клялся, что до Нового года он её уволит.

Но четверть проходила за четвертью, замены озверевшей англичанке не находилось: в городе был дефицит учителей английского. И та это прекрасно знала. Кириной маме, попробовавшей спокойно поговорить с ней, но не продержавшейся и пяти минут, она кричала вслед: «Теперь мне понятно, в кого ваша дочь! Яблочко от яблоньки недалеко падает!»

И тогда Кира придумала. Маша её поддержала, хотя и сомневалась в успехе их предприятия. Проштудировав закон об образовании и проконсультировавшись с маминой подругой, работавшей в другой школе завучем, Кира разработала целую операцию по «низведению» англичанки.

Весь класс написал заявления на имя директора и дружно перешёл на дистанционку по английскому, прикрепившись к одной из самых крутых онлайн-школ в интернете. Тем более что те, кто собирался сдавать экзамен, и так ходили к репетиторам, и уроки Светланы Алексеевны им были до фонаря.

Теперь во время её занятий класс был просто пуст. Народ дружно сидел в рекреации за телефонами и планшетами, и придраться к этой тихой демонстрации было невозможно. Англичанка визжала и топала ногами в кабинете директора. Тот хватался за сердце, призывал детей одуматься, грозил всяческими карами. Те стойко держались, как матросы «Варяга». И так продолжалось до тех пор, пока у него действительно не случился инфаркт и его не увезли в реанимацию.

После больницы директор в школу не вернулся. Ушла и англичанка. Говорили, что видели, как она мыла полы в супермаркете. Наверное, врали, но Кире было наплевать на дальнейшую судьбу злобной тётки. Что с ней было не так, какие проблемы изуродовали её душу, она тогда не задумывалась. Да и потом тоже. Как ей удалось уговорить на такой бойкот весь класс, знал только Генка, он же и помог.

Что она ему за это пообещала и сдержала ли своё обещание, о том она никому никогда не рассказала. Даже Маше. Хотя та догадалась своей женской интуицией рано повзрослевшего ребёнка. И видела, как кривилось Кирино лицо при слове «секс». Но очередное сражение за справедливость было выиграно. Только осколки полетели не туда, что уж, стратег из неё… Так и учебников по такой битве ещё не написали.

А теперь, оказывается, Машка ей это в вину поставила. Обвинила в том, что ради своей цели она по головам пойдёт. Вот оно как… Спасибо, подруга. Хорошо же ты обо мне всё это время думала. А потом взяла и предала. Нужно признать, ударила больно. Очень больно. Да ещё и поковырялась в открытой ране.

Волна отчаяния захлестнула Киру. Маша так и не пришла, хотя бросила сухо, столкнувшись с ней у входа в институт: «Хорошо», – когда Кира предложила встретиться на их старом месте. Она смотрела в прямую спину уходившей Маши, её силуэт в лучах жарившего совсем по-летнему солнца был похож… да, на ту разбитую в детстве вазу.

Кира резко встала, карусель жалобно заскрипела, будто прощаясь. Прощайте и вы, детские иллюзии. И Машка – прощай! Она вдруг поняла, что ей нужно как можно быстрее вырваться из этого хранилища приоритетов, а заодно и из удушливого плена этих иллюзий. Которые сама себе и выстроила.

Кира ехала в автобусе домой, смотрела из окна на знакомые с детства улицы и будто видела их заново. Как много изменилось с тех пор, когда они с Машкой были детьми! То, что раньше казалось им таким грандиозным, необычным, скажем, вон те здания жилых домов-башен на Левом берегу у водохранилища, которые возводились на их глазах и символизировали собой новую неизвестную жизнь, теперь выглядело претенциозным и дешёвым.

Да, что-то меняется. А что-то остаётся прежним. Или просто портится и разрушается. То, что раньше было дружбой, чем они гордились, стало чем-то таким, что не поддаётся определению. Как говорится, от любви до ненависти…

***

Кира приходила на занятия, слушала лекции, отвечала на семинарских, делала лабораторки. Какое-то дурацкое состояние у неё было: ни одной, даже самой захудалой мысли. Казалось, слишком жаркое для этих майских дней солнце расплавило весь мозг, до последней извилины, и в черепной коробке болталось что-то жидко-тяжёлое, как ртуть. И серыми тенями проносились равнодушные слова, образы, никак не связываясь в одно целое.

Маша и Артём в институте не показывались. «Ну идиоты, пропуски им же отрабатывать придётся. Меня испугались, придурки?» – вяло думала Кира. Но по большому счёту ей уже было всё равно. Или, по крайней мере, так казалось.

Только однажды на практическом занятии, когда нужно было препарировать лягушку, ей вдруг стало плохо. Перед глазами заплясали синие сполохи, как тогда, в Хатыни, подступила темнота, она начала задыхаться. Кира отшвырнула лягушку с вскрытым брюшком и вывалившимися кишками и уронила на стол голову.

– Что с тобой, Савельева? – встревожилась преподаватель. – Тебе плохо?! Ну а что же ты в прозекторской делать будешь?! Тут уж, милочка, нужно выбирать.

– Кира! – К ней подошёл Стас. Кира давно ловила на себе его взгляд, который про себя окрестила взглядом беременной коровы, но делала страшную рожицу, и Стас, краснея, опускал глаза. – Ты чего это? Эй, ну что ты, в первый раз, что ли, что с тобой? Джек-потрошитель, а я-то надеялся, что твой опыт поможет мне преодолеть ужас при виде крови, и мы, дружно взявшись за руки, войдём в прозекторскую и начнём резать ни в чём не повинные трупы.

Такой была его постоянная манера разговаривать. Всегда он кого-нибудь слегка пародировал: стандартную речь политиков, плохие романы, вернее, претенциозных героев из этих книг, иногда – того, с кем разговаривал или о ком шла речь. А часто – и самого себя. И всё легко, лениво и беззлобно, даже добродушно. Если даже и таилась в этом капелька превосходства, она была незаметна, и главное, он сам это не осознавал.

Кира слабо улыбнулась, вытащила из стола сумку.

– Всё окей, не волнуйтесь вы так, – сказала она и вышла из аудитории.

Она шла по улице, и навстречу ей плыли не люди с обычными лицами, а какие-то искажённые рожи, они двоились и троились, они заглядывали ей в лицо и о чём-то спрашивали. Кира шарахалась от них, рискуя выскочить на проезжую часть, пока кто-то не схватил её за рукав и не оттащил на тротуар. Кто это был, она не поняла. Так она ещё шла куда-то, пока не увидела, что оказалась у вокзала на площади Черняховского. Надо же, совсем рядом с институтом. А казалось, что она шла целую вечность. Вошла в здание, заметила свободное место в самом углу зала ожидания, устало села и закрыла глаза.

Вокзал всегда ассоциировался у неё не столько с путешествиями, сколько со встречами и разлуками. Почему так? На вокзале мы всегда слегка ненормальны и нетерпеливы. Мы теряемся и спешим вместе со всеми.

Именно здесь всегда случаются разговоры по душам. Здесь торгуют всякой всячиной. Здесь спешат, несутся, опаздывают, нервничают. Здесь воруют, попрошайничают, смеются и плачут. Здесь ярче проявления любви. И возможно, ненависти. Только здесь ты вдыхаешь тот особый запах дальней дороги, который будоражит кровь, заставляя пульсировать артерию самой жизни…

Вдруг рядом с ней что-то плюхнулось. Она открыла глаза. Увидела небритого парня, возле неё он бросил рюкзак.

– Посторожи, красавица. – Мотнул головой куда-то в сторону. – Без паспорта я, со справкой, пойду решать.

Кира не успела сказать ни слова, как тот испарился. Вернулся через полчаса, сел рядом. И заговорил с ней так, будто продолжил начатый ранее разговор или отвечал на незаданный вопрос.

– Я на войну. Я ж вообще сержант запаса. И это… отсидел я, ударил одного. – Кира вскинула голову. – Да не. Живой он, гад. Упал неудачно, башкой о бордюр. Не мог я смотреть, как он над девчонкой измывался. А получил по заслугам. Только разве докажешь? Как доказать, что чел – сволочь?

Кира молчала.

– Вот то-то же… А сейчас решил – пойду добровольцем. Вот домой уехать надо, маму повидать, а потом туда. С полицией договорился, помогут билет купить. Только денег на билет нет…

Спокойно так сообщил, улыбаясь во весь рот.

– Фёдором меня зовут. Но это… я без карточки. Если я тебе переведу попозже, поможешь наличкой?

Кира неожиданно для себя кивнула.

– Надо же… – удивился и Фёдор.

Кира достала кошелёк. Отсчитала нужную сумму. Подумав, добавила ещё немного.

– И куда ты потом, сразу туда?

– Ну да, если что, я и автомат не забыл как держать. – Он махнул рукой. – А ты знаешь, я рад. Что у меня здесь? Я в своей жизни здорово запутался. А так смысл появился. Это для меня возможность начать жизнь заново. Новый мир строим. Справедливый.