Анна Ветренко – Проклятая кисть (страница 5)

– Доброе утро, Алиса, – пропела она, напоминая солнечный луч, ворвавшийся в комнату, и голос её звенел теплом и радостью. – Что-то ты совсем не в форме? Мучили кошмары?

– Бабка, – поморщилась я от удара в виски, – надеюсь, сегодня получится увести мысли в мирную гавань. Обычно, когда кисть в моих руках касается холста, мир вокруг меркнет и растворяется.

– Давай, давай, – подбодрила меня подруга, лукаво блеснув глазами. – Твори, моя златокудрая Иван Билибин в юбке! А я тем временем навещу нашу баньку. Нужно приласкать ее, протопить до самого сердца, вымыть каждый уголок до блеска. Не собираешься же ты три недели ходить как чумазая замарашка? – Я отрицательно качнула головой. – Вот и славно. Дела распределены, душа спокойна. Завтракай и за работу, твой домовой Кузя уже истосковался появиться на твоем очередном шедевре.

– Почему Кузя? – пробормотала я с набитым ртом, стараясь проглотить бутерброд, который с трудом проталкивался горячим чаем.

– Да так, к слову пришлось, – небрежно отмахнулась Светка. – Для меня все эти домовята – просто милые, лохматые и чумазые Кузьки из старого советского мультика. Этакие забавные домохозяины, вымазанные сажей и полные доброго озорства.

Быстро перекусив, Ромашкова, закутанная в платок, пошлепала к бане, унося с собой легкий аромат травяного чая. Я же, воспользовавшись ее отсутствием, извлекла из папки заветный лист, расстелила его на шершавом полу и, вооружившись карандашом, погрузилась в таинство первых набросков, где линия за линией рождался новый персонаж.

На листе бумаги появлялся силуэт домовенка. Легкие, едва касающиеся поверхности штрихи карандаша сплетались в очертания маленькой фигурки. Сначала намек на шаловливый нос-кнопку, затем – овал круглого личика, украшенный растрепанной челкой. Карандаш послушно выводил контуры просторной рубахи, прячущей за собой крохотные плечи. В глазах, пока лишь едва намеченных, уже плясал лукавый огонек, готовый вот-вот вспыхнуть озорной искрой. Каждый штрих – шепот сказки, медленно оживляющий хранителя домашнего очага, выманивающий его из сумрака моей фантазии на свет белой бумаги.

– Ой, какой милашка! – промурлыкал за спиной голос Светы. – Ну ты и талантище, Петухова, слов нет! – Подруга, запыхавшись, склонилась над сказочным созданием, рассматривая его с восхищением. – Я тут баньку затопила, прибежала за тряпками… Ладно, не буду мешать, твори, волшебница! – Шаги затихли, и дверь мягко прикрылась.

– Ну и красавчик же ты, право, – промурлыкала я нарисованному карапузу, игриво подмигнув ему. – Что ж, добавим тебе немного красок, малыш. – С этими словами я взяла в руки кисть, краски и ринулась творить.

И тут случилось нечто невероятное. Едва мои пальцы сомкнулись на любимой живописной подруге, она будто стала продолжением руки, живым нервом, проводником вдохновения. Поддавшись неведомой силе, деревянная красотка с пышными волосами на кончике заплясала над эскизом, словно одержимая творческим духом. Грациозно скользя по шероховатой бумаге, она оставляла за собой сочные, вибрирующие мазки. И вот, сквозь хаос линий робко проступил румянец на круглых щеках домового, озорной блеск заискрился в глубине глаз. Каждый штрих, как вдох, наполнял бесформенную заготовку жизнью, характером, душой. Домохозяин, расцвеченный магией красок, выныривал из серой пелены обыденности, являя миру очаровательную, но пугающую сказочность. Я попыталась укротить взбесившуюся кисть, вернуть контроль над инструментом, но она упорно тянула мою руку за собой, увлекая в вихрь творчества. И лишь когда последний мазок лег на полотно, кисточка ослабила стальную хватку и освободила мои оцепеневшие пальцы. С трепетом и ужасом я смотрела на маленькую палочку с пушистым сердцем, не понимая, что только что произошло.

Оцепенение сковало меня ледяной коркой, а в руках застыл инструмент художника. Я в упор пялилась на кисть, пытаясь разглядеть хоть что-то, что могло бы объяснить мой страх. Но нет, всё та же верная помощница, моя любимая кисть, не раз выручавшая в самых сложных работах. И именно она сейчас внушала мне дикий, почти парализующий ужас.

– Ох, – прошептала подруга, едва переступив порог дома. – Из ангельского малыша – в кошмарного страшилку. Алиса, ты, случайно, не увлеклась? – Ромашкова ткнула пальцем в рисунок. – Он как живой… и… – Она взвизгнула, схватившись за ногу. На нежной коже алел свежий рубец, след яростного укуса.

– Сама страшилище, пучеглазая! – взвизгнул человечек, мечущийся у ног, с пугающей точностью сошедший с моего рисунка. – Сейчас как цапну еще раз! Только теперь – за эту раздобревшую задницу! – Он оскалился, демонстрируя частокол мелких, хищных зубов, и угрожающе зацокал ими в сторону Светы.

Ромашкова, как испуганная лань, подалась назад, пока ее спина не коснулась холодной, неприступной стены.

– Петухова, помоги! – взвизгнула она, заходясь в истерике. От каждого клацающего звука, издаваемого невидимой тварью, кровь леденела в жилах. – Откуда это исчадие взялось в нашем доме и почему оно – живое отражение твоей картины? Убери эту мерзость! – вопль разорвал тишину дома.

– За такие слова, – малыш выставил вперед свои тощие пальцы, направив их прямо на Ромашкову. В мгновение ока из них вырвались острые, как у тигра, когти. – Искромсаю тебя сейчас в мелкую крошку, а потом… – договорить он не успел. С перепугу я схватила со стола сковороду и обрушила ее на его голову.

– Э-э-э, – только и пролепетало существо, рухнув безвольной куклой прямо к ногам моей подруги.

– Чёрт возьми… – сорвалось с моих губ.

– С языка сняла, – Ромашкова отступила от домового на шаг, – какого лешего здесь творится? – вырвалось у неё. – Почему это… – она ткнула пальцем в распростёртого сказочного героя, – оказалось у меня в доме? Я его к себе на чай не звала, и, судя по твоему художеству, сия страшилища твоя. Будь любезна, выдвори это безобразие, пока оно, чего доброго, кого-нибудь из нас не упокоило.

– Мне страшно, – прошептала я, дрожащими пальцами касаясь руки домохозяина. Тепло. Слишком реально. – Это… кисть создала? Сама? – Нервный смешок вырвался из моего горла. – Просто галлюцинация, недосып… мозг рисует картины, играет со мной.

Света молча слушала, покачивая головой. Её тень ложилась на комнату, становясь все мрачнее.

– Соберись, Петухова! – рявкнула она, будто хлыстом, хлопок её ладоней хлестнул по воздуху, возвращая меня к реальности. – Галлюцинации у двоих разом не случаются. Здесь что-то другое. Я реалист, верю лишь тому, что вижу и слышу. Кисть, говоришь, сама… – Она нахмурилась, будто разгадывая сложный ребус, и вдруг, словно молнией пораженная, звонко ударила себя по лбу. – Да это мерзкая старуха из леса! Видимо, мне пора начинать верить в ведьм.

Подруга скользнула в соседнюю комнату и вернулась с веревкой в руках. Присев на корточки, она ловко скрутила домового, усадила его на лавку у печи, как провинившегося школьника. Затем, взяв мою помощницу, она повертела ее в руках, будто пытаясь прочесть тайное послание, но, не увидев ничего, лишь пожала плечами и вернула ее мне.

– Черт, – выдохнула я, и взгляд мой упал на кисть. – Что же делать? Если я вновь начну творить вместе с ней, – я кивнула глазами на домовенка, – то наш мир наводнится подобной мерзостью. Что тогда?

– Знаешь, я всегда повторяю своим студентам, как заезженная пластинка, – начала зануда-преподавательница, – если ваши мысли дрогнули и написали ерунду, это не трагедия. Трагедия – сдаться и не попытаться все исправить. Так что, Петухова, вдохни новую жизнь в свое полотно! Пусть твой герой, скажем, лишится зубов?

– А-а-а! – взревел возле печи, пробуждаясь, домовой. – Сковородкой огрели, мало того, еще и оружие отнять вздумали, изверги! Не позволю! – и снова клацнул своими мелкими, острыми, как иголки, зубенками.

– Знаешь, Светик, пожалуй, соглашусь с тобой, рискну, – я бросила взгляд на кисть и нерешительно приблизилась к рисунку. – Давай, сделаем пасть нашему сказочному пройдохе чуть поменьше, не такой хищной, а? – Я зажмурилась, словно готовясь к прыжку в омут, и взмахнула живописным инструментом, но волшебство обернулось злой шуткой.

Вместо мелких зубиков-иголочек во рту у домового выросли чудовищные клыки, достойные самого кровожадного зверя. Теперь он сидел на скамейке, торжествуя над своей новообретенной, пугающей мощью, а подруга, тихо воя, в отчаянии теребила волосы.

– Да чтоб тебя! – прорезал тишину дома мой отчаянный крик, обращенный к музе, поселившейся, казалось, в моей же творческой подруге. – Я здесь творец, а ты… ты всего лишь инструмент! – С досадой пнув папку с нетронутыми листами, я рассыпала их белым вихрем по полу. – Чего тебе надо? Столько лет вместе, служила верой и правдой, а я… я пылинки с тебя сдувала, любила, холила! Это твоя благодарность?! – негодование взорвалось во мне, нацелившись на бедную кисть. – Где твоя поддержка в этот трудный час?!

И словно в ответ, кисточка выпорхнула из моей руки, закружилась над девственной белизной листа. Спустя несколько томительных минут на нём проступил силуэт – маленький, черный домик, одиноко затерянный в объятиях тёмного, заснеженного леса.

– Ах! – выдохнула Светка, склонившись рядом со мной над холстом, как зачарованная. – Это не наш лес… – Я, как и она, увлечённо изучала каждый мазок, каждый листок. – И деревья… таких у нас не встретишь.