Анна Ветренко – Проклятая кисть (страница 4)

– Так и знала, не стоило с тобой сюда соваться, сердце чуяло неладное. – Я подковыляла к валенку, сиротливо белевшему в снегу, и, с трудом натянув его на ногу, пробормотала: – Это была ведьма… – Ромашкова лишь закатила глаза в ответ на мой шепот. – Точно тебе говорю! Эта старуха откуда-то знала, что я художница! – Я схватилась за голову. – Что же теперь делать?

– Возьми себя в руки, выдумщица, – проворковала Светка, лукаво улыбаясь. – Я понимаю, ты у нас натура тонкая, чувственная, художник, творец дивных образов. Вы все такие, люди искусства – видите мир иначе, преображаете его в своих картинах, стихах, романах. Но прошу тебя, найди сейчас в себе хоть искру разума. Никаких ведьм, оборотней, вурдалаков и домовых не существует, как бы живо они ни плясали на твоих полотнах. Их нет, слышишь? И… – Светка на мгновение задумалась, – может, бабка имела в виду кисть руки, которой ты пишешь свои шедевры? Короче, Петухова, очнись, взбодрись и пошли обратно. Погадаем на картах, откроем бутылочку вина, умиротворим твои расшалившиеся нервы.

– Так значит, прощайте, пальцы… Скорее всего, прощай и вся кисть. И помощи ждать неоткуда, тем более от тебя. А завтра дедлайн, нужно написать иллюстрацию, а затем выслать ее фото на согласование, – бормотала я себе под нос, с силой раздвигая колючие ветви кустов, продираясь сквозь чащу обратно к тропинке, по которой мы с подругой и пришли в этот чертов лес.

– Господи, – ворчала Ромашкова, плетущаяся сзади, – взрослая женщина, а в сказки верит! Подумаешь, бабульку встретили в лесу… Может, она, как и мы, в двенадцатом часу планировала погадать себе на суженого, а тут твой валенок ей прямо в лоб! Рассердилась вот и наговорила гадостей. Если бы мне прилетело такое с размаху, я бы тебе не меньше набросала, а то и больше!

– Все, захлопнули тему, – отмахнулась я от Светы. – Включи-ка свое «рациональное зерно», о котором так сладко пела минуту назад. Какое, к лешему, гадание? Захотелось бабке тряхнуть стариной… – я осеклась, не желая опускаться до грубости. – А ругается, заметь, на латыни, как ворожея из старинной книги, а не по-русски, чтоб аж стекла звенели. И ничего, что мы с тобой в глуши, посреди деревни? Латынь тебе слух не режет? Или ты бы и французскому из ее уст не удивилась? – Я вскинула бровь, заметив, как на холеном лице Ромашковой промелькнула тень растерянности. – Вот и я о том, – протянула я, ускоряя шаг, будто пытаясь убежать не только от слов, но и от повисшего в воздухе странного ощущения.

Обратный путь пролегал в тишине, скованной молчанием каждой из нас, погруженной в собственные мысли. Мое буйное воображение рисовало картину преобразившегося леса, замершего в зловещем ожидании. Ни единого шороха, лишь предчувствие надвигающейся беды, словно приговор, нависший надо мной. Снег под ногами хрустел, вторя мрачным пророчествам старухи, а луна, скрываясь за пеленой туч, погружала все в непроглядную тьму, где за каждым стволом таились кошмарные образы. И вот, наконец, вдали показался дом Ромашковой, и я выдохнула с облегчением. Лишь в теплой хате, в объятиях живительного жара печи, страхи отступили, а свет и тепло пробудили робкие воспоминания о счастье.

Старуха ворвалась в хату, как разъяренная фурия, так что половицы задрожали под ее тяжелой поступью. Крокс, застигнутый врасплох за своим горячительным зельем, поперхнулся огненной жидкостью и закашлялся. Давно он не видел свою родню в таком исступлении – даже он сам, закаленный жизнью, не смог бы довести ее до подобной ярости.

– Что стряслось? – вырвалось у него. Клара Карповна одарила его испепеляющим взглядом. – Ладно, – Крокс вскинул руки в примирительном жесте, – когда созреешь, мои уши всегда к твоим услугам.

– Наглая деревенщина! – прорвало старуху ядовитым шипением. – Ну ничего, я ей жизнь подпортила, узнает, как вставать между мной и делом!

Внук, Крокс, слушал внимательно, но пока тщетно пытался уловить ход бабкиной мысли.

– Представляешь? – Клара Карповна впилась в него воспаленным взглядом. – Время упущено! Не успела мох срезать из-за этой гадины! Она валенком в меня запустила, дезориентировала, смертная… А я ведь так мечтала о молодости…

– Даже не знаю, смеяться мне или плакать, – паренек невесело усмехнулся, переводя взгляд на пунцовый лоб старухи. – Говорил же тебе, не ходи ты за этим мхом! Что он тебе даст? Да, бессмертная ты, но в своей уродливости вини только себя. Это проклятое клеймо, что дружок твой навесил, ты могла бы избежать, если бы не отравляла жизнь всем вокруг. Могла бы до сих пор затмевать солнце своей неземной красотой, но ты сама избрала этот гнилой путь. Прокляла – вот тебе мешок морщин, обидела – еще год в копилку старости. Этот мох, он как мертвому припарка в снятии порчи, да и молодость вернул бы лишь на миг. Так стоит ли так убиваться? Лучше б ты о душе подумала, перестала бы гадить ближним своим, а то совсем в сморщенную курагу превратишься.

– Фрост… – прошептала женщина, и воспоминания багровым закатом опалили ее изболевшееся сердце. – Он проклял меня, и заклятие его вилось вокруг меня, как змея, не давая вырваться. Зло плодилось вокруг, и соблазн ответить злом на зло был нестерпим. А порча его… лишь за то, что посмела отказать этому извергу в замужестве. «Придет время, – прошипел он, – и на тебя даже Леший не позарится, станешь старой каргой, кожа твоя истончится как пергамент, а глаза потухнут». Каждое злое дело – новый рубец на душе, новая морщина на лице. Не созданы мы для добра, понимаешь, – старуха тяжело опустилась на стул, подперев голову рукой, будто непосильная ноша придавила ее к земле. – Кстати… мхом этим я силу в тебе пробудить хотела. И эта девка… она нам обоим славно удружила.

– Плюнь на эту девку, забудь, – внук прильнул к бабуле, обнимая за плечи. – Всё будет пучком. Сила сама заявит о себе, я нутром чую. А потом я этому твоему Фросту глотку перегрызу и потребую снять проклятие. Вот увидишь, ба, будешь у меня снова ягодкой.

Крокс чмокнул морщинистую щеку родственницы и пододвинул к ней пустую рюмку.

– Давай, ба, опрокинем. Хватит хандрить. Не брошу я тебя с твоей бедой, помогу. А уж потом и своей судьбой займусь.

В эту морозную ночь, будто впервые за долгие годы, между двумя родственниками протянулась незримая, но крепкая нить – то ли понимания, то ли чего-то большего, смутно напоминающего любовь. Бабка больше не ворчала, не клевала внука, а он не испепелял ее взглядом своих прекрасных, но холодных глаз. Они сидели друг напротив друга за накрытым столом, вино согревало душу, и смех, хрустальный и искренний, перекрывал гул старых обид, погребенных под покровом этой волшебной ночи.

Часы пробили три ночи, а подруга, казалось, навеки погрязла в мистическом омуте гаданий. Карты Таро, как пестрые крылья бабочки, рассыпались веером по столу, и вопросы к ним летели безудержным потоком. Светка без устали вытаскивала из колоды богатого красавца, несметные сокровища и, конечно же, головокружительные приключения. Я же, убаюканная ее бесконечными дифирамбами собственной персоне, отчаянно боролась со сном. Впрочем, что и говорить, из года в год эти сладкие грезы о будущем не менялись ни на йоту: все те же принц, деньги и увеселения. Увы, ни один из этих сказочных даров так и не снизошел ни на мою душу, ни на Ромашкову саму.

Наконец внимание Светки переключилось на меня, и картонные картинки обернулись ко мне своим зловещим ликом. Мигом сон как рукой сняло – с карт на меня взирали Дьявол, Башня, Луна. Леденящие мурашки пробежали по коже, когда Светлана, с каким-то испуганным азартом, вытащила следующие карты: Смерть, Десять мечей и Страшный суд.

– Не знаю, смеяться или плакать, – задумчиво почесала я бровь. – Конечно, невероятно, что именно в это зимнее солнцестояние мне выпала возможность узреть совершенно иные карты, нежели обычно, но не находишь ли ты это подозрительным? Даже без твоей проницательности чувствую подвох. Меня ждет… смертельное искушение? – Я ткнула пальцем в карту Дьявола. – Страшное разрушение? – Перст перенесся к Башне. – И как финальный аккорд – предательство? Ничего не перепутала?

Подруга кивнула, и я продолжила, неотрывно глядя на зловещие символы.

– Смена места жительства… – Мой взгляд скользнул к карте Смерти. – Надеюсь, не на погост, – с нервной усмешкой добавила я. Ромашкова тут же перекрестилась. – Глубочайшее уныние… Что ж, отрадно хоть, что все эти напасти, возможно, приведут к лучшей жизни. – Я постучала ногтем по карте Страшного суда. – Только вот, к какой именно?

– Да ну, чушь какая-то, – нервно рассмеялась подруга, сгребая карты в коробку, – пошли лучше выпьем и спать. Сон – лучшее лекарство. Завтра проснемся, дорисуешь свой шедевр, отправишь, а там и заживем! – Светка подмигнула. – Слушай, и кто на этот раз этот твой загадочный персонаж?

– Домовенок, – произнесла я, принимая из рук подруги бокал с рубиновым вином. – Ты права, пора спать.

Опрокинув содержимое, я поставила фужер на стол и полезла на печь, заранее застолбив за собой это местечко на ночь, с любезного согласия Ромашковой.

Всю ночь во сне я гонялась за юркой старушонкой, которой наяву не посчастливилось встретиться с моим валенком. Зачем гонялась – неведомо, разве во сне прикажешь мозгу? Но как и в жизни, бабка ускользала, стоило мне протянуть руку. Распахнув глаза, я ощутила, как в голове гудит растревоженный улей. Сновидения не принесли умиротворения, лишь разбили тело на осколки. Скрипнув зубами, я сползла с печи. Ромашкова, мурлыча себе под нос новогодний мотив, разливала по чашкам душистый чай.