Анна Ветлугина – Свидетели Чистилища (страница 35)

– Я не вернусь, Кир, – наконец заговорил брат, вновь подходя к столу. – Предложение Оскара уже неактуально. Наука – это простор, понимаешь? Мне два десятка лет не хватало этого простора, но все, что мне предлагали, даже глотком свежего воздуха назвать нельзя. Подумаешь – мази для заживления ран и подкормка для кур! Эти задачи – для старшеклассника, а не для первоклассного специалиста. Они еще больше, еще плотнее закупоривали меня внутри душного, вонючего, ограниченного объема. Я разуверился в том, что наука способна вывести нас на новый уровень бытия. Не сейчас, не в этом десятилетии. Может быть, лет через тридцать-сорок. Мы с тобой стопудово не доживем. Зато теперь я нашел простор в другом.

– В жизни среди дикарей? – Я не верил собственным ушам.

– Да, Кир, так бывает. Я обрел себя там, где и не предполагал.

– Жорка, одумайся!

– Кир, поверь, именно сейчас я и одумался. Меня готовят к инициации, к посвящению – к концу лета я стану жрецом. – Он провел пальцами по линиям будущих татуировок на гладко выбритой голове. – Понимаю, что со стороны это выглядит, наверное, дико. Но это мой выбор, мой путь. Если ты не поймешь и не примешь моего решения – что ж, так тоже бывает: пути людей, даже очень близких, иногда расходятся.

– А как же я?

– А что – ты?

– Жорка, мы же братья!

Это почему-то вызвало раздражение:

– Свой братский долг я считаю выполненным, и не на сто, а на все двести процентов. Я тянул тебя на себе всю жизнь, но теперь ты уже совсем большой мальчик и…

– Ты?! Ты меня тянул? Ну надо же! – Я изумленно таращил глаза. – Жор, ты когда последний раз к тете Маше на раздачу за едой ходил? А где мы одежду стираем – хотя бы приблизительно знаешь? А в котором часу по расписанию наша с тобой очередь наполнять фляжки водой? Когда подходили даты нашего дежурства в курятниках – неужели ты думаешь, что я из особой любви к птичьему дерьму драил клетки за нас обоих?

– А кто добился, чтобы нас вообще внесли во все эти расписания, графики и так далее? Неужели тоже ты? Ах да, я забыл, что ты у нас необщительный. Удобно быть социопатом и сторониться быдла, когда старший брат за тебя везде, где надо, договорится. А ты хоть когда-нибудь интересовался, о чем я думаю, чего мне все это стоит? Ты на птичьи клетки жалуешься? Ну так попробуй теперь пожить в той клоаке, в какой жил я эти четыре года! Пообщайся-ка со всеми этими Серегами, Игорьками и Харитонами! О, я уверен, массу удовольствия получишь! В кои-то веки я нашел что-то настоящее, для себя, для одного себя, а ты приходишь и со спокойной душой говоришь: бросай все это, ты же мой брат!

– Все-таки для одного себя? – оглушенный услышанным, переспросил я. – Значит, не было никаких подсказок в нише, курятнике и фляжке? Значит, ты и впрямь хотел исчезнуть…

Немецкая колдунья говорила: есть миры, где у тебя целых два брата, а есть такие, где ни одного. Мне достался именно этот, последний.

– Ох, Кир… – вновь осекся Георгий. – Прости… Прости дурака! Нет, конечно же, я ничего такого не имел в виду! Я действительно ждал, что ты сюда придешь, я действительно буду рад, если ты останешься здесь, со мной, со всеми нами! Ты прав: мы – братья, и мне нужна поддержка родного человека! Всегда была нужна, и ты всегда обеспечивал мне самый надежный тыл. Но согласись: все эти годы – и в детстве, и в Давыдове, и здесь – я был вынужден считаться с твоими потребностями. Любой мой поступок был с оглядкой: а как это отразится на тебе? Пойти с пацанами на дискотеку – а как же Кирюха, его же не пустят в клуб, по возрасту не проходит. Слетать в Германию – а как же мой младший, ему тоже на Европу посмотреть охота. Поехать в Москву по приглашению Оскара – а как же брат, он в Барнауле без меня не пристроится ни в одно приличное место. Вылезти из ядерного бункера в Давыдове – а как же Кир, что с ним будет, если я не вернусь? – Он помолчал, походил по комнате; я неотрывно следил за его перемещениями. – Тебе не двенадцать лет, не двадцать и даже не тридцать, Кир. Ты уже давным-давно можешь сам нести ответственность и за себя, и за свои поступки. Я устал оглядываться. Поэтому давай считать, что отныне мы поменялись местами: теперь уже ты каждое свое решение должен принимать с оглядкой на меня. Исходи из того, что теперь я живу здесь, в этом месте, с этими людьми – и данный факт неизменен. Хочешь заботиться обо мне, помогать, поддерживать, просто быть рядом – принимай решение и оставайся. Хочешь жить привычной жизнью в Могильнике, чистить клетки и получать за это еду – принимай решение и возвращайся туда. Но не смей больше шантажировать меня братскими чувствами! Не вынуждай меня снова считаться с твоими потребностями и поступать не так, как я считаю нужным, а так, как этого хочется тебе.

Так вот на что намекал Оскар! Вот что он имел в виду, когда задавался вопросом, любит ли меня брат.

Но разве любовь – исключительно в самоотречении? Если Жора всерьез считает, что постоянно вынужден чем-то жертвовать ради меня, то на фига мне эта его жертвенность? Разве суть не в том, чтобы просто быть семьей, без каких-либо условий? А коли так – что держит меня в Могильнике? От чего я отрекусь, если останусь здесь, с братом? От драного одеяла в спальной нише? От супчика из вешенок?

Мара? Мара, если разобраться, и вовсе не привязана к Могильникам, она и так постоянно шастает в монастырь; будем видеться с нею, может быть, даже чаще, чем в эти три дня.

– Знаешь, я не верю, что Оскар остановится. У него есть еще один способ заполучить тебя, – медленно проговорил я. – Он может забрать тебя отсюда силой, запереть в лаборатории и заставить заниматься исследованиями против воли. Но когда он придет сюда, чтобы проделать это, я буду с тобою рядом. И тогда он будет вынужден сперва иметь дело со мной.

Брат порывисто шагнул, наклонился ко мне, все еще сидящему на стуле, и неловко, но крепко обнял. По моей щеке потекло что-то теплое и соленое. Интересно, это Жоркины слезы или мои?

Глава десятая

Мара не могла найти себе места. Слишком много впечатлений, слишком много эмоций. Час назад, сразу после взрыва, она заставила себя пойти к Елене Викторовне. Даже не потому, что так распорядился Босс, а чтобы занять себя чем-то знакомым и спокойным. «Женская половина» для этих целей подходила как нельзя лучше.

Она традиционно помогла обработать поверхности дезинфицирующим средством и перепеленать младенцев – их в детском отделении было целых два! Затем поиграла в вышибалы с детьми постарше. Этот час дал ей забыть кошмар, случившийся на Л-3. Взрыв отошел на третий план, и если бы не запах гари, тянущийся из наскоро прикрытых ветошью отдушин, она бы и вовсе забыла о теракте. Но мысли при этом постоянно крутились возле Кира. Вот ведь несносный увалень! Ну как с ним общаться?

Самое отвратительное, что она явно наговорила лишнего. И сказано-то это было не для Кира, а для Оскара – чтобы поскорее отстал. Но вышло совсем фигово: теперь ее точно, точно спарят с каким-нибудь солдафоном, чьи анализы более или менее сгодятся для оплодотворения, и через какое-то время в доме малютки будут пеленать еще одного младенца. И испытывать на нем грудное молоко с добавкой каких-нибудь микроорганизмов, входящих в состав пастилок со вкусом лакрицы. Мару передернуло – ну как так?! Отстаивала свою девичью гордость, а в итоге добилась полной потери самоуважения. И симпатии со стороны Кира. И будущего малыша может потерять, потому что его заберут на опыты!

Ей не на кого было рассчитывать. «Это плохо, когда близкий человек всего один, – сказала она как-то Киру. – Лучше уж совсем ни одного, как у меня». Нет, не лучше. Она бы сейчас полжизни отдала за то, чтобы ее отец оставался вменяемым, каким был при маме, и чтобы у отца имелось влияние на Оскара. Или чтобы у нее был брат – например, такой, как Фарид. Уж он-то точно плевать хотел на авторитеты: если бы кто-то обидел его сестру, Фарид бы мокрого места от обидчика не оставил! Еще бы неплохо иметь крестную, как в сказке про Золушку. На роль феи-крестной вполне подошла бы Мамми, она умела колдовать. Взмахнула бы волшебной палочкой (ну или специальной дощечкой с древними символами) – и Оскар тут же отстал бы от бедной девушки. А еще лучше, если бы у нее был муж. Пусть даже такой, как Кир. Нелепый, туповатый, неповоротливый – и все-таки надежный-надежный! Не посмел бы Босс распоряжаться ее организмом во благо человечества, если бы она была замужем за Киром. И уж тем более не рискнул бы забрать их младенца, когда тот родится. Ну зачем, зачем она наговорила лишнего?!

Ощущая полнейшую беспомощность и беззащитность, Мара неожиданно для себя хлюпнула носом.

Ладно, вот вернется он из монастыря, приведет к Оскару брата, и тогда она попробует еще раз с ним объясниться. Про ребенка говорить не станет – похоже, разговоры о ребенке пугают Кира. Это ничего. Она и сама пока не горит желанием шарахаться по Куровскому с пузом, а потом неотрывно сидеть при крохотном человечке, требующем неизбывного внимания и ухода…

И вдруг сердце ее сжалось от тоски. А если Кир не вернется? У язычников хоть и странно, но всяко лучше, чем в большом Могильнике! Тем более что в Могильнике еда закончилась, а на монастырских огородах в этом году, судя по всему, хороший урожай намечается. И ме́ста там полно – занимай любой дом, в котором не фонит, благоустраивай и живи себе на здоровье! И брат его там поселился, а брат Киру очень дорог, это воробышку понятно. И невесты у волкопоклонников подрастают – сразу три штуки возрастом от тринадцати до пятнадцати! Ну и пусть у девиц бритые головы, уши, как у эльфов в книжке, а на лбу выколоты тупые рисунки – это же не смущает юношей-язычников, вдруг и Киру такое безобразие приглянется?