Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 46)
Никто не верил, что изнеженная пациентка выполнит требования, поскольку операция предполагалась очень болезненная. «Трудно было поверить, — пишет Таубер, — что больная согласится подчиниться воле хирурга и беспрекословно выполнит суровые требования оператора». Кроме того, больной пришлось простоять на коленях около часа. При всех манипуляциях — а нужно было без обезболивания иссечь огромные рубцы на месте промежности и наложить ряд глубоких стягивающих металлических швов — больная ни разу не вскрикнула и не просила успокоить боль. По окончании операции Николай Васильевич дружески похлопал больную по щеке, как ребенка, похвалив за выдержку и умение держать себя в руках. Она не издала ни звука и удостоилась искренней похвалы профессора за мужество и выдержку.
Будучи педагогом, наш герой разрабатывал и различные курсы лекций, и собственные методики. Но главная его сила всегда оставалась в воспитании личным примером. Он действительно являлся идеалом для тех, кто решил посвятить себя служению людям.
И каждому из учеников доставалось личное теплое отношение прославленного профессора. Он всегда старался помочь, «ведя» своих диссертантов, интересовался их дальнейшей судьбой, с искренней отеческой заботой приглашал к себе домой. Все его ученики в какой-то мере становились для него частью семьи. А один из них даже вошел в семью любимого профессора на законных основаниях. Это Михаил Павлович Яковлев, защитивший у Склифосовского диссертацию на тему «Исторический и критический обзор способов камнесечения у мужчины». Он стал мужем старшей дочери Николая Васильевича, Ольги.
Но, наверное, больше красивых слов или отдельных фактов скажет о Склифосовском-педагоге письмо от студентов IV курса Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, написанное по поводу переезда нашего героя в Москву:
«Уважаемый Николай Васильевич!
Пользуясь последней Вашей лекцией в стенах нашей академии, позвольте заявить Вам нашу искреннюю признательность и русское спасибо за все, что Вы дали нам в такое, к сожалению, короткое время, которое мы были Вашими учениками. Ваше отношение к нам, ученикам, Ваша готовность всегда прийти на помощь в деле изучения хирургии, Ваше всегдашнее старание привлечь нас как можно более к активному участию в пользовании тем обильным хирургическим материалом, который мы имели в этой клинике благодаря Вашему имени, — вот что создало нам уважение и глубокую признательность.
Профессор! Ваша неусыпная энергия, Ваше умение отдаться душою делу, которому Вы служите, умение как бы самому проникнуться страданиями больного человека, гуманное отношение в нему послужат нам образцом в будущей нашей практической деятельности. Мы теряем не только видного профессора, но и незаменимого учителя!
Нам тяжела эта утрата, профессор!
Спасибо! Спасибо! Спасибо!»
Глава семнадцатая. «Я памятник… воздвиг…»
Склифосовскому довелось повлиять на многие сферы медицины, включая медицинское образование и даже систему здравоохранения. Но есть иная область человеческой деятельности, куда он также внес личный вклад. Речь идет об установлении памятника Николаю Ивановичу Пирогову. Монумент соорудили на деньги российских врачей, а наш герой явился душой и инициатором сбора средств. Это как раз неудивительно, учитывая многолетнюю историю его взаимоотношений с Пироговым, которого он боготворил. Интересно другое. Николай Васильевич, занимаясь этим проектом, снова оказался в авангарде новых тенденций.
Ольга Склифосовская-Яковлева в воспоминаниях, адресованных детям, пишет: «Я помню, как к вашему дедушке приезжали скульпторы с проектами памятника Н. И. Пирогову. Дедушка уделял мысли поставить этот памятник много внимания и придавал ей большое значение, так как это был первый памятник русскому врачу».
А ведь в то время подобных памятников вообще существовало крайне мало. Привычные нам скульптуры выдающихся людей из мира науки и искусства появились на улицах российских городов не так уж давно. В начале XIX века такого явления просто не знали, скульптурами отмечали только правителей и выдающихся государственных деятелей, очень редко — героев. Да и эта традиция родилась далеко не сразу. В допетровской Руси памятниками являлись лишь храмы и часовни, ими отмечались места важных исторических событий, в основном — сражений. В память победы над булгарами и в честь убитого в сражении сына князь Андрей Боголюбский строит в 1165 году церковь Покрова на Нерли, первый мемориальный храм. Казанский собор на Красной площади появился в честь освобождения Москвы от польско-литовского нашествия в 1612 году, собор Василия Блаженного[98] — в память взятия Казани. В 1692 году была построена церковь Димитрия царевича «на крови» в Угличе. Традиция закреплять память о воинских подвигах визуально продолжается и в наши дни.
Европейскую практику прославлять людей в скульптурах привнес в Россию Петр I. В первую очередь имелись в виду памятники государю. Петр собирался отлить свой образ в бронзе уже после Полтавского сражения, но ни один из имеющихся проектов императора не устроил. Зато в петровские времена появилась парковая скульптура. Летний сад населился множеством мраморных статуй, изображали они не конкретных людей, а античных богов или библейских персонажей. Эти скульптурные группы не увековечивали ничьей памяти. Они просто радовали глаз или заставляли задуматься, поскольку часто являлись аллегориями, застывшими в мраморе или бронзе. Идею о памятнике Петру I довела до логического завершения его дочь императрица Елизавета Петровна. Скульптор Бартоломео Карло Растрелли, начавший работать еще при жизни великого государя, наконец, спустя много лет, завершил конную статую. Как ни странно, она так и не стала первым русским памятником, по случайности ее на полвека забыли в литейном сарае. Символ Санкт-Петербурга знаменитый Медный всадник появился уже в правление Екатерины II, которая запретила ставить памятник себе, вместо этого повелев увековечить своего великого предшественника.
В честь великих событий продолжали строиться храмы, но также ставились колонны и триумфальные арки. К середине XVIII века колонны и обелиски оказались в числе государственных наград, что немало озадачило награжденных сановников. Например, Лев Александрович Нарышкин, пожалованный такой огромной (во всех смыслах) наградой, не понял, что с ней делать, и просто положил ее в своем имении, где она пролежала более семидесяти лет. Григорий Орлов, наоборот, гордо установил свою колонну в своем же Гатчинском парке. Постепенно екатерининские придворные оценили мраморные монолиты и сами стали ставить их в своих усадьбах, как благодарность императрице за ее милости.
Собственно, подобной памятной колонной, установленной в честь победы Александра I над Наполеоном, является и «Александрийский столп», с которым спорит Пушкин в своем стихотворении:
Поэт здесь крайне далек от самовосхваления, в стихотворении — боль от неприятия обществом «нерукотворных» ценностей, но в то же время надежда, что «славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит», и даже уверенное предчувствие изменения ситуации к лучшему.
Уличные памятники — всего лишь один из штрихов эпохи, но штрих довольно характерный. Среди российских памятников XVIII века вряд ли нашлось бы место Пушкину или, скажем, Менделееву. Среди историков советского периода было принято обличать царизм, хорошим тоном считалось подчеркивать презрительное отношение власти к простому народу. Но, как ни странно, на самом деле сильной сословной дискриминации в выборе персонажей для монументов в Российской империи не отмечалось. Довольно быстро среди публичных скульптурных образов начали встречаться «народные» герои, например купец Кузьма Минин или ополченцы из невских сел. Позже появились крестьянин Иван Сусанин, атаман Ермак Тимофеевич и матрос Петр Кошка. Собственно, и Петр Великий, не сумев найти для себя подходящего скульптурного воплощения, приказал скульптору Карло Растрелли отлить из бронзы и поставить «на некое возвышение» солдата Бухвостова — первого добровольца, записавшегося в регулярную армию. Но опять-таки эта сословная демократичность ничего не меняла, достойными памяти вечной считались только люди, так или иначе связанные с государством и войной. Только к середине XIX века власти стали задумываться о том, что великие заслуги возможны и в других областях человеческой деятельности.
Склифосовского весьма волновала эта тема. Он даже свою вступительную лекцию в Московском университете начал с упоминания памятника Пушкину, который установили за три месяца до переезда нашего героя в Москву. Сохранился текст речи Николая Васильевича: «В этом году мы праздновали торжество открытия памятника народному нашему поэту, гением которого русская литература поднята до уровня литератур остальных культурных народов Европы. Торжество имело место в сердце России, в Москве, где находится alma mater всех русских университетов; и это обстоятельство придает торжеству особенно глубокий смысл. В самом деле, не только правом первенства и старейшества может гордиться Московский университет, — за ним остается и право того преимущества, что он дал родине немало выдающихся людей на поприще всех знаний. Русская литература и поэзия обязаны возрождением своим Пушкину: но силою гения своего Пушкин обнимал все стороны духа своего народа, и проникнутый глубокой к нему любовью, он предчувствовал и разгадывал действительные и насущные его нужды. „На поприще ума нельзя нам отступать“, — сказал поэт. Так думал поэт, так думала и плеяда пушкинских деятелей, принадлежавших одной из лучших пор научного движения в Московском университете».