Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 45)

На самом деле, литература и медицина существовали в жизни Чехова, гармонично дополняя друг друга. Возможно, именно медицина, как наука, воспитала мышление великого писателя, научив его видеть за частными случаями тенденции — неочевидные, но очень важные. Как некоторые, понятные только врачу симптомы говорят о состоянии всего организма, так и проявления неблагополучия отдельной личности выражают в чеховском литературном творчестве состояние здоровья общества.

Во всяком случае, сам Антон Павлович осознавал это влияние. «Кто не умеет мыслить по-медицински, а судит по частностям, тот отрицает медицину. Боткин же, Захарьин, Вирхов и Пирогов, несомненно, умные и даровитые люди, веруют в медицину, как в Бога, потому что они выросли до понятия „медицина“», — пишет он Суворину 18 октября 1888 года.

Склифосовского Чехов ценил очень высоко и не только как своего университетского профессора. После получения Чеховым свидетельства уездного врача (кстати, подписал его именно наш герой) их пути не разошлись. Они общались еще довольно долго, по крайней мере до возвращения Николая Васильевича в Петербург. О их близком знакомстве свидетельствуют факты. Например, известно, что Склифосовский, будучи в заграничной поездке, пересылал Чехову номера журнала «Врач» из Берна в Ниццу. Также эти два выдающихся человека вместе пытались спасти журнал «Хирургическая летопись».

Этот журнал был печатным органом Московского хирургического общества. Он выходил в 1891–1895 годах каждые два месяца под редакцией нашего героя и его коллеги, профессора Петра Ивановича Дьяконова. Николая Васильевича этот проект очень увлек. «В самом деле, — пишет он не без иронии в письме дочери Ольге, — зачем русские журналы! Ведь можно усвоить через посредство иностранной литературы! Вот этим афоризмом привыкли довольствоваться наши представители научной хирургии». Помимо редакторской работы он писал туда статьи обо всех волнующих его аспектах профессии. Конечно же, там не обошлось без асептики и антисептики, а также особенностей военно-полевой хирургии. Число подписчиков журнала из года в год увеличивалось, «Хирургическую летопись» заметили и в Европе, однако это не спасало журнал от постоянных убытков. Не дождавшись помощи от государства, Склифосовский лично взял на себя все расходы. Так продолжалось несколько лет, пока в 1893 году Николай Васильевич не получил назначение на работу в Петербург. Там он начал редактировать журнал «Летопись русской хирургии», но свое московское печатное детище не оставил, пытаясь поддерживать в нем жизнь еще целых два года. Однако ресурсов все же не хватало, и в 1895 году он объявил, что не сумеет в дальнейшем покрывать убытки. Второй редактор, Дьяконов, обратился за помощью к Чехову, который к этому времени уже получил известность в литературных кругах. Антон Павлович, будучи сам врачом, понимал, насколько важен журнал, меняющий сознание врачей. Именно такие издания могли хоть как-то изменить мрачную атмосферу хирургических клиник по всей стране и достучаться до сознания ретроградов, которые продолжали смеяться над антисептикой и слюнявить нити для зашивания ран.

Чехову удалось уговорить своего издателя Алексея Суворина дать ссуду в полторы тысячи рублей на издание журнала, но это не помогло по причине весьма неожиданной. Петр Дьяконов — человек передовых взглядов и убежденный демократ — отказался принять деньги от реакционера Суворина. В итоге с покрытием убытков опоздали и журнал перестал выходить. В 1897 году при содействии Чехова профессор Дьяконов начал издавать в Москве журнал «Хирургия», который выходил до 1914 года.

В письме Суворину от 21 октября 1895 года Антон Павлович пишет: «А я в ужасе. И вот по какому поводу. В Москве издается „Хирургическая летопись“, великолепный журнал, имеющий успех даже за границей. Редактируют известные хирурги-ученые: Склифосовский и Дьяконов. Число подписчиков с каждым годом растет, но все еще к концу года — убыток. Покрываем сей убыток был все время (до января будущего 1896 г.) Склифосовским; но сей последний, будучи переведен в Петербург, практику свою утерял, денег у него не стало лишних, и теперь ни ему и никому на свете неизвестно, кто в 1896 г. покроет долг…»

В этом отрывке видно не только глубоко уважительное отношение Чехова к своему бывшему преподавателю, но и благородство Склифосовского, вкладывавшего свои личные, не такие уж большие средства, в издание научного журнала.

С любовью и уважением относились к Николаю Васильевичу все его многочисленные студенты. Ему всегда удавалось найти гармоничный стиль общения с каждым из учеников. С одной стороны, он искренне интересовался делами своих подопечных, стараясь помогать при возможности. Например, всячески поддерживал авторов диссертаций, особенно если те работали в провинциальных земских больницах. С другой стороны, никогда не позволял себе и другим опускаться до панибратства. Причем общался одинаково уважительно с каждым человеком, независимо от его социального статуса.

Ольга Склифосовская-Яковлева, видевшая его за работой в имении, во время летних каникул, упоминает эту черту его характера. «Дедушка никогда никому не говорил „ты“, всегда „вы“, кроме нас, детей, конечно. Помогая ему, я наблюдала, как вежливо, мягко, терпеливо он разговаривал с этими жалкими больными, никогда грубого, резкого слова».

Александр Семенович Таубер, один из ассистентов Склифосовского, пишет о Николае Васильевиче: «В моей памяти поныне рисуется образ стройного, высокого роста, с черною окладистою бородою, с прекрасными белыми, как слоновая кость, зубами, с густою, длинною шевелюрою на долихоцефалической голове, с темными весьма выразительными глазами, с серьезным, но ласкающим выражением на устах проф. Склифосовского, стоящего перед слушателями одетым в длинный, весьма изящно сшитый из черной фланели халат, и своими красивыми, тщательно вымытыми руками, не гнушавшимися проделывать самые грязные манипуляции на теле человека, чтобы облегчить больному страдания или предупредить угрожающие его здоровью опасности». От преподавательской деятельности нашего героя осталось и то, что называется «народной молвой», что-то вроде коллективного портрета глазами студентов. В первую очередь все замечали благородство, которое проявлялось во всем, начиная с подчеркнуто вежливой манеры говорить и заканчивая безупречным стилем одежды. За это Склифосовский даже получил прозвище Аристократ. Это проявлялось у него на глубинном уровне, даже близко не походя на комический образ мольеровского «мещанина во дворянстве». Он инстинктивно тянулся к красоте и гармонии, и это стремление облагораживало его. Не случайно в его доме часто появлялись люди искусства, а его дети обучались у выдающихся музыкантов.

Даже в своей профессии он находил место творчеству. Ординаторы вспоминали, как он постоянно говорил на операции: «Нужно делать не только хорошо, но и изящно»[97]. Из-за этой манеры никогда не повышать голоса, не заигрывать со студентами с помощью анекдотов, а также не давить и не угрожать, первокурсники не сразу «раскусывали» его дар учителя. Поэтому вводные теоретические лекции Склифосовского часто прогуливались. Зато, попав хоть однажды на практическое занятие, каждый студент на всю жизнь запоминал атмосферу почти священной тишины и сосредоточенности, в которой оперировал Николай Васильевич.

«К ординаторам клиники, — пишет Таубер, — к студентам и приходящим больным он всегда относился с выражением участия, но никогда не позволял себе говорить что-то лишнее, не идущее к делу; а рассказывать анекдоты или пошучивать с больными, как это нередко позволяют себе многие клиницисты, особенно немецкие корифеи хирургии, в клинике Склифосовского считалось преступлением против врачебной этики и не допускалось ни в коем случае».

Очевидцы вспоминают удивительное спокойствие, с которым он занимался даже очень сложными случаями. Дочь Ольга, которой во время летнего отдыха временами доводилось ассистировать отцу, вспоминает: «…сидит латыш, только покрякивает от боли, дедушка оперирует ему глаза. Струйка крови бежит по щеке, добежит до рта, защекочет губы. Оперируемый сдувает кровь, которая летит дедушке в лицо. „Прошу вас не плевать мне в лицо“. Но больной не понимает русской речи. Другая струйка катится и больной опять сдувает ее. „Я прошу вас не плевать мне в лицо“ — раздается ровный спокойный голос. „Покорнейше прошу вас не плевать“ и т. д. И эта просьба раздается без малейшего раздражения еще и еще раз, но безуспешно, так как больной ничего не понимает. Но дедушка раздражен — я это знаю по его замедленной речи. Если дедушка сердился или волновался, он начинал говорить все медленнее и раздельнее».

Никто, кроме самых близких не смог бы догадаться о внутреннем состоянии великого хирурга во время работы. Внимание его всегда сосредоточивалось на больном, а не на непредвиденных обстоятельствах, которые иногда случаются и в современных операционных, а уж в XIX веке, когда диагностика была неточна и опиралась только на органы чувств врача, вообще не были редкостью. И больные проникались к нему бесконечным доверием. Александр Таубер вспоминал богатую француженку, которая согласилась оперироваться у Николая Васильевича в присутствии студентов, чтобы принести пользу науке. Его условием был полный запрет на плач, крики и прочее проявление эмоций.