Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 35)
Удивительно, как подобные факты могли сочетаться с твердой убежденностью Джозефа Листера в том, что успех лечения зависит от строгой дезинфекции. У себя в клинике он даже перевязки ран всегда выполнял сам, не доверяя помощникам. Возможно, английский хирург-новатор не придавал значения чистоте одежды, поскольку считал причиной инфекции зараженный воздух и стремился обеззараживать именно его. А наука к тому времени еще не подтвердила повсеместно положительное влияние обеззараживания на заживление ран.
Слишком многое поначалу делалось интуитивно. Еще до появления антисептического метода хирурги, по выражению профессора Медико-хирургической академии Петра Павловича Пелехина (1842–1917), «начали белить и чистить госпитали, точно не зная, где причина осложнений течения ран». Развитие учения об антисептике повлияло на гигиенические условия клиник и больниц, на требования повышенной чистоты везде и во всем.
Появление антисептического метода опередило открытие возбудителей раневых инфекций. Лишь только в 1876 году открыли возбудителя сибирской язвы, в 1884-м — стафилококков, палочку столбняка — в 1885 году. Отчасти еще и поэтому новый антисептический метод долго пробивал себе дорогу к широкому применению и часто встречал серьезное сопротивление. Известный хирург Джеймс Янг Симпсон резко выступал против внедрения антисептического способа лечения ран, долго не признавал антисептику именитый Теодор Бильрот[74].
Россия, как уже говорилось, оказалась в авангарде. Практически параллельно с Джозефом Листером работал над учением о противогнилостном способе лечения ран гениальный Николай Пирогов. Одним из первых эту идею воспринял профессор Петр Пелехин. Результаты своих наблюдений он опубликовал в 1868 году в статье «Успех новых идей в хирургии при лечении ран, сложных переломов и гнойных накоплений». Под влиянием Пелехина антисептический способ ввел в госпитальной клинике Санкт-Петербургской медицинской академии его учитель профессор Александр Александрович Китер. В 1870-х годах русские врачи начали использовать антисептику повсеместно: в Москве — Костарев, в Казани — Левшин и Студенский, в Харькове — Грубе и наконец, в столице — наш герой совместно со своим коллегой Карлом Рейером.
Кажется, что где-то здесь должна быть фраза о триумфальном шествии антисептического метода. Однако на деле такой способ лечения ран оказался небезопасным и изначальную схему пришлось сильно корректировать. В первую очередь хирурги отказались от распыления паров карболовой кислоты в операционной. В эффективности этого метода сомневался и сам его автор, Джозеф Листер, а вот вред от него был не только бесспорным, но и обоюдным: и для пациента, и для врачей.
Профессор, врач-гинеколог Владимир Федорович Снегирев лично пережил все этапы развития антисептического метода. В своих воспоминаниях он ярко описывает рутинное применение антисептики в то время: «Не могу вспомнить без ужаса, как по часу, по два, по три брюшная полость оставалась открытой; больная, хирург и его ассистент находились под непрерывным спреем из 5 % раствора карболовой кислоты; в полости рта у окружающих появлялся сладковатый вкус от карболовой кислоты, сухость слизистой, а в урине больной и окружающих врачей открывалось обильное количество карболовой кислоты! Мы отравлялись и отравляли больных потому, что верили, что мы этим убиваем заразу в организме больной и в окружающей атмосфере. Да будет прощено нам это увлечение! Еще ужаснее стало, когда карболовую кислоту сменила сулема. Мы мыли руки и губки раствором ее 1,0: 500,0, а брюшную полость промывали иногда 1,0: 1000,0! Мы теряли зубы, а больная жизнь!»[75]
Действительно, обеззараживающие вещества, призванные уничтожать бактерии в ране, губили все вокруг. К тому же с задачей обеззараживания они тоже справлялись не до конца. Постепенно выяснилось, что даже растворы кислот в сильной концентрации не влияют на некоторые формы патогенных микробов и их споры. Однако они вызывают необратимое омертвение тканей, особенно нежной ткани, образующейся при заживлении. Сам Джозеф Листер в 1876 году вынужден был признать, что «антисептическое средство само по себе постольку является злом, поскольку оно оказывает непосредственное вредное влияние на пораженные ткани».
Со второй половины 1870-х годов вопрос об отравлении антисептическими веществами приобрел особую актуальность, о нем писали в разных медицинских изданиях. В итоге за 15 лет активного использования антисептический метод обнаружил серьезные недостатки и перестал существовать, как панацея. На смену ему пришел асептический метод, возникший поначалу в качестве альтернативы. Стремление уничтожить бактерии при помощи антисептиков не оправдало себя из-за опасности отравления. Но микробиология тоже развивалась. И стало понятно, что болезнетворные микроорганизмы можно уничтожать более безопасно — с помощью высоких температур, то есть сухого жара или кипящей воды. В 1878 году это доказал Луи Пастер, ученый, имя которого прочно вошло в обычную жизнь. Пастеризованное молоко и другие продукты, которые мы покупаем, напоминают о пастеризации — технологии обеззараживания, названной в честь него.
В больницы его открытие пришло раньше, чем в пищевую промышленность. Однако нагревать до высоких температур ткани живого пациента невозможно. Выход простой — обеззараживать надо любые предметы, которые с поверхностью раны соприкасаются. И уже в 1885 году врач Николаевской военной академии Максим Семенович Субботин начал стерилизовать «горячим» способом перевязочный материал.
Конечно, Николай Склифосовский с его исследовательским умом и горячим почитанием учения Николая Пирогова никак не мог оказаться в стороне от этой проблематики. Открытия Луи Пастера как раз пришлись на самый расцвет его жизни. И он начал активно работать над тем, чтобы направить полученные теоретические знания в практику, в спасение конкретных пациентов. Можно сказать, что тема обеззараживания, прославившая Склифосовского, реально не давала ему спать. Ведь большинство экстренных случаев, требующих неотложного вмешательства хирурга в любое время суток, — это либо сама травма, либо ухудшение состояние раненого вследствие послеоперационного воспаления или заражения.
Сейчас уже невозможно проверить точно, но, скорее всего, перевод в Санкт-Петербург оказался для Николая Склифосовского счастливой случайностью. А изначально на это место претендовал другой человек, которого звали Эрнст фон Бергманн (1836–1907) и которому довелось стать основоположником метода асептики в мировой хирургии.
Основоположник асептики немецкий хирург Эрнст фон Бергманн.
Коллега и единомышленник нашего героя родился в Риге, получил образование в Императорском Дерптском университете, где в последующем и работал. Как и многие врачи второй половины XIX века, Эрнст фон Бергманн поработал на полях сражений в составе прусской армии в прусско-австрийской (1866) и Франко-прусской (1870–1871) войнах. Вернувшись после последней в Дерпт, он решает выдвинуть свою кандидатуру на должность главы хирургической кафедры Императорской Медико-хирургической академии. Казалось бы, его опыта и авторитета достаточно, чтобы решение комиссии было положительным. Но в научных кругах давно уже зреет недовольство засильем немцев в академическом руководстве, в особенности в медицине. Для чиновников прошение фон Бергманна стало сигналом к началу очередной политической кампании. В итоге талантливому немцу не только отказали в петербургской кафедре, но и положение его в Дерптском университете в 1878 году стало весьма шатким. К счастью, примерно в то же самое время фон Бергманн получил предложение из Германии возглавить вместо покойного профессора Лингарта кафедру хирургии в Вюрцбургском университете.
Решение далось фон Бергманну нелегко, хотя еженедельник «Врач» представляет ситуацию в несколько завуалированном виде: «Проф. Bergmann получил и принял приглашение занять кафедру проф. Langenbeck’a в Берлине. Итак, самая видная кафедра в Германии занята бывшим русским врачом, который одно время охотно соглашался перейти в Медико-хирургическую академию, если бы ему предварительно в течение года дозволили — в качестве консультанта какого-либо военного госпиталя — напрактиковаться в русском языке (проф. Бергман владеет русским языком недурно, но по свойственной ему добросовестности он хотел овладеть им вполне). Дело не устроилось. Выиграли ли от этого наши русские интересы, пусть судят читатели!»
Можно только с грустью констатировать, что Эрнст фон Бергманн неоднократно отправлял повторные запросы в Санкт-Петербург, на кафедру Медико-хирургической академии, получая всякий раз отказы, и оказывал радушный прием всем русским врачам, посещавшим его клинику. Он неизменно сохранял глубокие симпатии ко всему русскому. После того, как фон Бергманна избрали почетным членом Хирургического общества Пирогова, он прислал теплое благодарственное письмо, написанное по-русски, в котором были такие строки: «Николая Ивановича Пирогова я считаю за одного из величайших хирургов нашего столетия и таковым я всегда его представляю своим слушателям. Это более чем кого-либо заслуга Пирогова, что современная хирургия зиждется на изучении анатомии. Вот почему я счастлив считаться членом Общества, носящего имя Пирогова».