Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 34)
На правильные мысли начинающего акушера натолкнуло грустное событие: его лучший друг патологоанатом Якоб Коллечка скончался при вскрытии погибшей от родильной горячки, студент порезал ему руку скальпелем. Земмельвейс начал сопоставлять доступные ему факты и вдруг заметил странную закономерность: в Венской городской больнице, где он работал, умирало до 800 рожениц в год, а во второй городской клинике — доктора Барща — всего 60. Чем же так сильно различались два этих медицинских заведения? Выяснилось, что у Барща роды принимали повивальные бабки, переученные на акушерок. Они, в отличие от «настоящих» докторов, вскрытий никогда не делали.
Игнац Земмельвейс понял, что он сам и все другие врачи, принимавшие роды, оказывались невольными убийцами. Трупные частицы с их рук и инструментов попадали в израненную при родах матку!
Днем рождения антисептики считают день, когда, на дверях клиники Земмельвейса появилось историческое объявление:
«Начиная с сего дня, 15 мая 1847 г., всякий врач или студент, направляющийся из покойницкой в родильное отделение, обязан при входе вымыть руки в находящемся у двери тазике с хлорной водой. Строго обязательно для всех без исключения.
Почему венгерский врач выбрал именно хлорку? Как ни странно, это произошло интуитивно, лишь потому что раствор хлорной извести полностью отбивал запах мертвецкой, а значит, гарантированно смывал с рук «трупные частицы». Позже он таким же интуитивно-опытным путем решил, что грязные простыни переносят инфекцию не хуже немытых рук. По его указанию в родильном отделении стали регулярно перестилать постели и тщательно стирать белье. В результате оказалось, что в клинике Земмельвейса скончалось за год всего 1,2 процента рожениц — меньше, чем у доктора Барща с его повивальными бабками. Его начали называть «спасителем матерей».
Казалось бы, факты сами говорят за себя. Однако врачи не спешили признавать правоту венгерского акушера. К его опыту прислушались только двое друзей — в Вене и Париже. В 1861 году при дружеской поддержке Игнац Земмельвейс опубликовал большой труд, посвященный дезинфекции, но в медицинском мире снова не последовало никакой реакции. Остались без ответа гневные письма Земмельвейса ведущим гинекологам. Также не имели последствий и открытые письма, в которых он называл маститых врачей убийцами. Никто даже не подал на него в суд.
Из-за этого всеобщего молчаливого игнорирования у Земмельвейса случился нервный срыв, закончившийся тяжелой депрессией. Он попал в психиатрическую больницу, где был жестоко избит сотрудниками и умер, так и не оправившись от побоев.
А тем временем тысячи людей продолжали погибать только из-за того, что хирурги еще не доросли до понимания необходимости полного обеззараживания при оперативных вмешательствах. При этом врачи, конечно же, ощущали моральные страдания от невозможности помочь и изо всех сил искали причины возникновения сепсиса. Им казалось: на больных влияют какие-то стихийные силы, причем в одних госпиталях это «влияние» было интенсивнее, чем в других, а в частной практике меньше, чем в больницах. Не понимая причин, администрация иногда просто закрывала некоторые операционные залы из-за большой летальности. А в Нюрнберге власти по той же причине разрушили больницу и построили вместо нее новую.
Как выразился известный немецкий хирург Рихард Фолькман (1830–1889): «Хирург становится подобным земледельцу, который, засевая свое поле, ожидает, что принесет ему жатва. Он как жнец полностью сознает свою беспомощность против стихийных сил природы, дождя, бури и града, которые обрушатся на него».
В связи с многочисленными войнами в первой половине XIX века докторам приходилось сталкиваться с огромным количеством ранений, дававших высокий процент смертности. Во время Крымской кампании 1854–1856 годов из 1680 больных французской армии, подвергшихся ампутации нижней конечности по поводу огнестрельного повреждения, остались в живых только 136 человек, остальные погибли вследствие заражения госпитальной гангреной, рожей и другими хирургическими инфекциями. Приблизительно похожая статистика смертности была и в обычных больницах, ведь самые невинные, с современной точки зрения, операции нередко заканчивались смертью. Например, больные, попавшие в клинику для операции по поводу доброкачественной опухоли мягких тканей головы, часто погибали на второй-третий день от заражения крови.
Тем не менее медицина продвигалась к идее асептики и антисептики очень медленно, но русские врачи оказались здесь среди первых. А самым первым был великий Пирогов. В своих «Началах общей военно-полевой хирургии» он писал: «Если я оглянусь на кладбище, где похоронены зараженные в госпиталях, то я не знаю, чему больше удивляться: стоицизму ли хирургов, занимавшихся изобретением новых операций, или доверию которых продолжают еще пользоваться госпитали у правительства и общества. Можно ли ожидать истинного прогресса, пока врачи и правительство не выступят на новый путь и не примутся общими силами уничтожать источник госпитальных миазмов?» Пирогов эмпирически пришел к выводу об инфекционной природе послеоперационного сепсиса еще до открытия самих возбудителей. В 1841 году, вступив на должность главного врача 2-го Военно-сухопутного госпиталя в Петербурге, он учредил там изоляционное отделение для «пиемиков[71] и зараженных», отделил персонал этого отделения и выделил им отдельный перевязочный материал и инструменты. Кроме того, он настойчиво рекомендовал, чтобы «врач пиемического и гангренозного отделения обращал особое внимание на свое платье и руки». Термина «микроб» тогда еще не существовало, и Николай Иванович называл эти «яйца, грибки и споры» миазмами и призывал оберегать раны не только от воздуха, но и от загрязнения медицинским персоналом. В этом отношении Пирогов оказался прозорливее Джозефа Листера, о котором здесь уже неоднократно упоминалось. Этот английский хирург положил начало антисептическому методу борьбы с инфекциями.
В начале своей хирургической деятельности Джозеф Листер придерживался традиционных в то время методов лечения ран. Тогда считали, что любая рана должна заживать не первичным рубцом, а «хорошим нагноением». И только если нагноение становилось гнилостным, врачи настораживались. В 1867 году Листер ознакомился с работами Луи Пастера[72] о природе брожения и гниения, и это перевернуло его взгляды на традиционное лечение. Пастер доказывал, что брожение и гниение вызываются живыми существами, находящимися в воздушной пыли, и эта пыль может быть уничтожена при нагревании или фильтрации через вату или же задержана в изогнутых и вытянутых трубках бутылей. Не менее важным для Листера было указание Пастера на то, что жидкости человеческого тела, кровь и моча, свободны от микроорганизмов, и если эти жидкости тщательно сохранять в стерилизованных сосудах, то они неопределенно долгое время не подвергаются гниению.
Таким образом, к 1865 году Джозеф Листер был уже, в сущности, вполне подготовлен к открытию антисептики. Он решил, что средства, которые останавливают брожение и гниение, должны подобным образом влиять и на возникновение госпитальных болезней. Исходя из работ Луи Пастера, который доказал, что кровь или мясо, находясь в антисептическом растворе и в стерильной посуде с плотно заткнутой пробкой, не подвергаются гниению и разложению, Листер попытался провести аналогию с человеческим организмом. Он рассматривал кожу человека как своего рода бутылку, которая обволакивает тело, способное к гниению. Но стоит каким-либо путем поранить кожу, как начинается борьба между живой тканью организма и несущими смерть зародышами, находящимися в воздухе. Во избежание осложнений воздух должен быть обезврежен либо путем нагревания, либо путем фильтрации, либо с помощью антисептических средств. Из этих трех путей Листер остановился на последнем. Друг Листера Андерсон доставил ему образчик сырой карболовой кислоты, которая применялась для дезинфекции сточных вод. Впервые применив повязку с карболовой кислотой в 1865 году, Листер постоянно ее усовершенствовал, применяя ее сначала при сложных переломах, затем при лечении операционных ран. Благодаря новому методу лечения совершенно преобразились палаты Глазговского госпиталя. Раньше там свирепствовали всевозможные госпитальные болезни, а со времени введения антисептического метода в течение девяти месяцев не было ни одного случая госпитальной гангрены, пиемии или рожи.
Но и этот позитивный опыт консервативные медики не хотели вводить в систему. Ожесточенные споры вокруг антисептического принципа не прекращались до самой смерти его автора. Реакция врачей вполне объяснима. Если бы Джозеф Листер просто изобрел свою особенную повязку — это не вызвало бы жестокой борьбы. Но его повязка была частью кардинально нового метода, который требовал другого взгляда на хирургические осложнения. При этом научный дискурс Листера, по-видимому, очень сильно отличался от того, что принят в хирургии сегодня.
Один из учеников Николая Склифосовского, Александр Таубер, посещал клинику Листера в Англии. В его заметках можно найти описания грязного состояния палат, запачканного гноем белья. «Сам Листер, — по его словам, — во время операции не снимает своего фартука и не засучивает рукавов рубахи, вследствие этого у него на белье остаются кровяные и гнойные пятна, и, тем не менее, Листер в такой, далеко не безупречной одежде отправляется после операции в палаты клиники, где исследует вновь прибывших больных»[73]. По словам того же Таубера, во время операций, произведенных под паром карболового распылителя, с лица оператора «пот градом лился» и нередко крупные капли пота попадали в рану оперируемого.