Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 31)
Оказался в числе раненых и художник-баталист Василий Верещагин. Его воспоминания полны интересных деталей, по которым, среди прочего, можно составить впечатление о фронтовой медицине того времени:
«Защищенные островком, мы подвели здесь итоги: „Шутка“ была совсем разбита и, очевидно, не годилась для дальнейшей работы; оказались большие пробоины не только выше, но и ниже ватерлинии; свинца, накиданного выстрелами, собрали и выбросили несколько пригоршней. У Скрыдлова две раны в ногах и контужена, обожжена рука. Я ранен в бедро, в мягкую часть. Поднявшись после удара, я все время по-прежнему стоял, но, чувствуя какую-то неловкость в правой ноге, стал ощупывать больное место: вижу, штаны разорваны в двух местах, палец свободно входит в мясо. „Э-э, да никак я ранен? Так и есть, вся рука в крови. Так вот что значит рана. Как это просто! Прежде я думал, что это гораздо сложнее“. Пуля или картечь ударила в дно шлюпки, потом рикошетом прошла через бедро навылет, перебила мышцу и на волос прошла от кости; тронь тут кость, верная бы смерть. Из матросов никто не ранен».
«В общем раны наши были очень счастливы: у Скрыдлова одна пуля вошла в икру ноги и засела в ней, другая скользнула по верхней части ступни и тоже не испортила костей. У меня, пробив бедренную мышцу, пуля или картечь прошла около самой бедренной кости; несколько линий вглубь для него и несколько линий в сторону для меня — ему не только не довелось бы больше танцевать, до чего он был охотник, но и пришлось бы лишиться ступни, а мне так-таки прямо идти в червивую каморку. Это милые черкесы, бежавшие вдоль берега за миноноской и стрелявшие на самом близком расстоянии, наградили нас.
В деревне Малы-Дижос, где стояла казачья бригада, офицеры с командиром ее, милейшим Тутолминым во главе, встретили нас на дороге с бокалами шампанского в руках: пришлось и нам пригубить — за наше здоровье!
Когда я высказал надежду, что дней через 10–12 снова буду с ними, Т. огорошил меня откровенным замечанием, что раньше двух месяцев и думать нечего о возвращении. Такое горе взяло меня, когда я услышал это первое, без обиняков высказанное мнение о моем положении, что чуть не выпрыгнул из повозки и не пошел назад пешком: кабы приятели не удержали, кажется, я сделал бы эту глупость.
Дорога порядочно разморила нас, но чистое помещение журжевского госпиталя скоро приободрило и оправило. Скрыдлову тотчас вырезали пулю из икры, причем он отнесся к этому умалению нажитого добра совершенно равнодушно, не выразил ни удовольствия, ни неудовольствия, так что старший доктор, делавший операцию, поцеловал его.
У меня ничего не резали, только промывали рану, причем при каждой перевязке вытаскивали из нее пинцетом кусочки сукна и белья, затащенные туда пулей, таскали ежедневно, утром и вечером, по маленьким кусочкам, чем донельзя натрудили мои нервы.
Замечательно, что никакой боли пока в раненой ноге я не ощущал, но зато другая нога, не раненая, ныла невообразимо (употребляю это выражение сознательно, потому что положительно представить себе невозможно, что за ужасное нытье это было!).
Наши русские доктора, старший и его помощник, приходили только перевязывать раны утром и вечером, а днем мы их не видели; поэтому пришлось пожаловаться на мою беду туземному лекарю, не то румыну, не то австрийскому еврею; он ответил, что ничего нет легче, как помочь делу, и тотчас сделал подкожное впрыскивание морфина.
Ощущение вышло в высшей степени приятное: легкая, прямо чудодейственная теплота пошла от уколотого места по всему телу и сразу уняла все боли, принесла покой, дремоту и сон.
На следующий день, однако, те же боли возобновились, и чем ближе подходило ко времени, когда был сделан укол, тем больше, так что я настойчиво потребовал повторения впрыскивания, лишь бы как-нибудь забыться и перетерпеть. „Конечно, конечно“, — ответил услужливый доктор и сделал второй укол; так я и начал ежедневно утешаться и облегчаться морфином, бесспорно очень успокаивавшим, но в то же время, по словам всех докторов, задерживавшим мое выздоровление.
Нельзя сказать, чтобы я делал это с легким сердцем, нет, напротив: хорошо понимая, что лучше обходиться без искусственного усыпления, я даже просил не слушать меня, когда буду требовать его; но подходило время, боли делались невыносимыми, и я начинал просить, умолять, браниться, пока не добивался впрыскивания.
Старший наш доктор (забыл его фамилию) был очень недоволен, когда узнал, к какому средству ежедневно прибегали для успокоения меня. Это был совсем порядочный и, по-видимому, хорошо знающий дело человек, серьезно относившийся к своим обязанностям, чего, например, нельзя было сказать о его помощнике П. Я слышал потом, что уже после нашего отъезда из Журжева этого последнего устранили от должности ординатора госпиталя, в котором он служил, за крайне небрежное отношение к больным и что в числе доводов, приведенных для доказательства противного, он ссылался на меня и Скрыдлова, якобы его уходу обязанных выздоровлением. Это совершенно неверно; наоборот, чтобы быть справедливым, надобно сказать, что обоим нам не доводилось встречать более невнимательного, распущенного врача, чем П. Я слышал, — не знаю, верно ли это, — что он все время проводил за картами; во всяком случае, мы были просто возмущены! После утренней перевязки, например, все служащие госпиталя, следуя его доброму примеру, пропадали, и, исключая времени завтрака, мы не видели их до самого вечера, следовательно, не могли получить никакой помощи, а между тем обоим нам нельзя было не только вставать, но и шевелиться, не рискуя вызвать кровотечение».
Медики, причем профессиональные и ответственные, были необходимы на войне, как воздух. При этом они сами несли большие потери. Только на территории Болгарии во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов погибли более 500 врачей и медицинских сестер.
Стоит отметить, что именно эта «кульминационная» Русско-турецкая война стала прорывом для отечественной военной медицины. Ранее, особенно в ходе Крымской кампании 1854–1855 годов, бытовала традиция приглашать иностранных врачей для оказания помощи раненым и больным. Подобный опыт не оправдал себя. Склифосовский, изучивший этот вопрос досконально, описал его в научной работе «Наше госпитальное дело на войне». Там есть следующие строки: «Во время Крымской войны приглашено было для армии 100 иностранных врачей, между которыми большинство оказалось крайне невежественными; к тому же они не знали русского языка и были, следовательно, бесполезны для русского солдата».
В то же самое время Николай Васильевич довольно критически отзывается об уровне отечественного образования в области военной хирургии. Он пишет: «Прекрасная мысль, лежащая в основании учреждения института полевых хирургов[68], не могла быть осуществлена вполне плодотворно. Слишком объемная программа, короткий срок обучения (всего год), отсутствие специальной клинической базы для будущих хирургов делали невозможным обеспечение достаточной клинической подготовки будущих специалистов».
Но наш герой, будучи практиком, не любил критиковать, ничего не предлагая взамен. Он расписывает подробный план решения проблемы: «Армия нуждается во врачах, она нуждается и в специально подготовленных врачах, и преимущественно в хирургах. Институт полевых хирургов может служить рассадником хирургов и пополнять потребности армии. Другим рассадником хирургов могли бы служить все хирургические клиники империи, при которых военное ведомство могло бы иметь своих питомцев в качестве ассистентов. Такие ассистенты, меняясь каждые два года, например, составили бы в течение нескольких лет контингент вполне подготовленных хирургов, которыми военное ведомство могло бы располагать в военное время. А так как не все молодые врачи остаются в военном ведомстве пожизненно, многие из них через некоторое время становятся земскими, городскими врачами, вообще общественными деятелями на поприще медицины, то попутно, что поддержание и усовершенствование института полевых хирургов получают громадное образовательное значение».
Здесь Николаю Склифосовскому удалось намного опередить свое время. Его идеи полностью воплотились в жизнь уже в наши дни, в современной подготовке военных медиков. Почему так поздно? Как уже говорилось, он часто мыслил на уровне целой системы. Изменения в ней — дело небыстрое, порой для этого должно смениться несколько поколений.
При этом не стоит представлять Склифосовского этаким «непонятым гением». Коллеги понимали его и поддерживали. Правда, это чаще всего касалось людей выдающихся, таких как Пирогов. Последний высоко ценил деятельность Склифосовского по организации хирургической помощи на поле боя. Разумеется, было за что. Николай Васильевич проявил себя не только как высококвалифицированный полевой хирург, но и как талантливый организатор. Ему удавалось принимать участие в лечении тысяч раненых. А постоянный глубокий анализ течения огнестрельных ран и переломов позволил предложить ряд ценных организационных и лечебных мер.
В 1870-е военные врачи уделяли много внимания рассеиванию и сортировке раненых. Войны приобретали все более массовый характер, и количество раненых пропорционально увеличивалось. Старые подходы уже не годились. Склифосовский являлся как раз одним из идеологов новой системы. По его мнению, именно с сортировки целесообразно начинать лечение пострадавших в бою. «Сортирование раненых на главном перевязочном пункте — есть самый существенный вопрос», — писал он в одной из научных работ. И действительно, эта процедура позволяла своевременно выявлять нуждающихся в оказании неотложной помощи.