Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 23)
После войны научные основы военной медицины продолжают развиваться. Роман Четыркин в 1834 году издает «Опыт военно-медицинской полиции, или Правила к сохранению здоровья русских солдат в сухопутной службе». Двумя годами позже Аким Чаруковский пишет фундаментальный труд «Военно-походная медицина», ставший настольной книгой для военных врачей нескольких поколений.
Следующая крупная военная кампания пришлась уже на сознательный возраст Николая Склифосовского. Во время студенчества нашего героя состоялась Крымская война 1853–1856 годов. И ее главным военным врачом стал легендарный Николай Пирогов. В числе уже описанных открытий, многочисленных достижений и научных работ этот выдающийся человек оставил после себя текст «Основные начала моей полевой хирургии», который начинается необычно для подобных сочинений — списком своеобразных афоризмов. В них кратко и емко выражена вся суть военной медицины.
Вот некоторые из них:
«Война — это травматическая эпидемия»;
«Свойство ран, смертность и успех лечения зависят преимущественно от различных свойств оружия, и, в особенности, огнестрельных снарядов»;
«Не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны»;
«Не операции, спешно произведенные, а правильно организованный уход за ранеными и сберегательное (консервативное. —
«Беспорядочное скучение раненых на перевязочных пунктах и в госпиталях есть самое главное зло, причиняющее впоследствии ничем не поправимые бедствия и увеличивающее безмерно число жертв войны; поэтому, главная задача полевых врачей и администраторов должна состоять в предупреждении этого скопления в самом начале войны»;
«Как бы ни было полезно и желательно избегать транспорта тяжелых раненых, но скопление их вблизи театра войны, и именно в начале военных действий, неминуемо отзовется впоследствии вредным влиянием на других раненых»;
«Рассеяние раненых и больных, вентиляция помещений, в обширных размерах, а всего более отдельное, и, если можно, то и одиночное размещение труднораненых, составляют наиболее верные средства против распространения травматических зараз»;
«Хорошо организованная сортировка раненых на перевязочных пунктах и в военно-временных госпиталях есть главное средство для оказания правильной помощи и к предупреждению беспомощности и вредной, по своим следствиям, неурядицы».
Кстати, именно пироговская система «рассеивания», то есть определенным образом организованного развоза раненых, широко применялась в последующих войнах, вплоть до Первой мировой.
Несмотря на то что Николай I и еще более Александр II не испытывали симпатий к Пирогову, великому хирургу удалось повлиять на военно-медицинскую систему. Помимо разработки теоретических основ он внес заметный вклад и в практику. Именно ему принадлежит первенство применения эфирного наркоза в полевых условиях. С его подачи в военных госпиталях появились сестры милосердия.
Отмена крепостного права, начатая в 1861 году, и военные реформы 1860-х создали благоприятные условия для идей Николая Пирогова. Согласно «Своду военных постановлений» от 1869 года войсковую медицинскую службу наконец обеспечили штатными санитарами-носильщиками для выноса раненых с поля боя. Санитаров назначали по шесть человек в каждую стрелковую роту, а перевязочные пункты строго подразделялись по типу развертывания на передовые, задние и главные.
В таком, без преувеличения, весьма достойном виде существовала русская военная медицина к моменту начала работы в ней Николая Склифосовского.
Глава десятая. Красный крест, скорая помощь и «русский замок»
Вернемся к военным командировкам нашего героя. Его второй «горячей точкой» стала Черногория, куда он выехал 15 декабря 1875 года во главе небольшого добровольческого отряда — около двух десятков человек, примерно половина — женщины. Так же как и в первый раз, Николай Склифосовский отправился на фронт не по распоряжению начальства. Более того, в какой-то степени его поездка могла считаться нелегальной, хотя и происходила под эгидой Красного Креста. Речь шла о войне Сербии и Черногории с Турцией. До Русско-турецкой войны оставалось чуть больше года. Россия пока еще сохраняла нейтралитет на Балканах, поэтому царское правительство не давало официального разрешения на отправку добровольцев.
Отношение России к началу освободительного движения на Балканском полуострове было сложным и противоречивым. Значительная часть русского общества глубоко сопереживала бедственному положению южнославянских народов. Об этом свидетельствуют щедрые пожертвования в пользу братьев-славян, поддерживающие выступления в прессе. Существовала и совершенно противоположная реакция. Например, в газете «Набат» писали: «Возбуждающий и поддерживающий восстание славян совершает двойное зло: он обманывает разоренное население восставших мест, заставляя его проливать кровь и разорять еще более своих детей во имя обманчивого обещания ему лучшей доли, которой нет впереди; он бросает и забывает свою обязанность, как русского, бороться со злом дома или, по крайней мере, приготовиться к этой борьбе».
Позиция официального Петербурга оставалась осторожно-сдержанной. Внешне это выглядело как поддержка европейской политики, но была и более весомая причина — печальный опыт Крымской войны. В 1860-х годах Александр II начал масштабные военные преобразования, но они еще не завершились. Да и оснащение армии оставляло желать лучшего. Большое количество стрелкового оружия являлось откровенно устаревшим, к тому же не хватало снарядов и других боеприпасов. Поэтому царское правительство не спешило ввязываться в новую войну.
Однако, несмотря на разброс мнений по балканской проблеме, желающих «пострадать за веру» и «защитить честной крест» нашлось много. Из России отправилось 3992 человека. Больше всего добровольцев оказалось из Одессы — две тысячи человек, из Москвы — 1176, из Санкт-Петербурга — 816.
Император старательно закрывал глаза на подобные балканские «прогулки» своих подданных. Движение славянофилов в то время имело большой вес из-за участия в нем видных военачальников и влиятельных аристократов. Например, Николай Николаевич Раевский (1839–1876), внук прославленного героя Бородинской битвы, продвигал план военной поддержки балканских славян еще задолго до череды освободительных антитурецких восстаний, прокатившихся по Балканам. В феврале 1867 года Раевский пишет директору Азиатского департамента МИД России Петру Николаевичу Стремоухову письмо «О необходимости посылки русских офицеров в Турцию для помощи славянам в борьбе против турок». В тексте сделаны конкретные предложения об отправке «в Сербию и другие славянские земли Турции нескольких десятков опытных офицеров всех родов оружия для обучения и начальствования сербскими войсками и ополчениями в предстоящую народную войну». Потомок легендарного генерала советует «избрать одного опытного и способного штаб-офицера или генерала, пользующегося общим доверием, и поручить ему ведение всего дела». Похожее послание Раевский адресовал русскому послу в Константинополе, графу Николаю Павловичу Игнатьеву под названием «Проект организации восстания на Балканском полуострове». Копию автор направил генералу Михаилу Григорьевичу Черняеву, которого славянофилы видели руководителем этого восстания.
Разумеется, такие умонастроения не создавались искусственно: притеснения балканских славян со стороны Османской империи оспаривать никому бы в голову не пришло. Отдельные попытки борьбы за независимость предпринимались славянами в XVIII веке и раньше, но они не привели ни к чему значимому. В октябре 1871 года произошло Раковицкое восстание в Хорватии, правда, оно, скорее, было направлено против Австро-Венгрии, чем против Турции. Его руководитель Евгений (Эуген) Кватерник, готовясь, искал помощи у России, но добился лишь российского гражданства. Император Александр II как раз в это время налаживал отношения с австрийцами и вовсе не собирался помогать их противникам. В итоге все закончилось очень быстро, за три дня, полным разгромом Хорватии. Сам Кватерник погиб.
Настоящим спусковым крючком знаменитого Восточного кризиса, приведшего в итоге к Русско-турецкой войне, стало боснийско-герцеговинское восстание 1875–1878 годов. Его организаторы целенаправленно боролись с османским гнетом и планировали начать протестные акции в сентябре, но все началось само собой на два месяца раньше. Повод оказался весьма прозаичным: турки внезапно увеличили десятинный сбор с населения. В ответ отряд гайдуков напал в горах на турецкий караван, и вся Герцеговина мгновенно вспыхнула. Произошло это 5 июля 1875 года, а уже к середине августа беспорядки начались в Боснии.
Из-за этой спонтанности руководители мятежников не смогли хорошо подготовиться к вооруженной борьбе. В итоге восстание как таковое провалилось, но точка невозврата была пройдена. Российский политик Николай Игнатьев писал царю: «При настоящем положении вещей уже ни реформы, ни частичные улучшения не смогут восстановить спокойствия на Балканском полуострове. Всеобщий взрыв угрожает охватить его полностью, и герцеговинское восстание, так же как и болгарское, вскоре станет лишь эпизодом в великой драме распада Оттоманской империи». Так оно и случилось. К беспорядкам мгновенно присоединились болгары, которые уже и до того успели учинить не одно восстание. А из Боснии и Герцеговины хлынули толпы раненых и беженцев. Все они устремились в Черногорию.