Анна Ветлугина – Кащенко (страница 40)

Интересный момент: своей известностью, приведшей к мифологизации его личности, Кащенко в большой степени обязан сотрудничеству с властями, то есть политике. Поэтому очень легко предположить, что ему были свойственны политические амбиции, тем более с таким-то выдающимся ораторским даром. Однако воспоминания современников говорят совершенно о другом. Психиатр и сотрудник Кащенко П. Д. Трайнин в своем докладе «Памяти друга, товарища и учителя…» затрагивает эту тему: «Во время существования Государственной Думы я неоднократно спрашивал П. П., отчего он — человек с обширным образованием, принимающий участие в общественной жизни, обладающий даром слова и доверием населения, — не выставит свою кандидатуру на выборах. На это я получил ответ, что большая политика ему не по душе, он предпочитает работу в земстве. И, действительно, после февральской революции П. П. собирался выставить свою кандидатуру в мелкой земской единице в д. Сиворицы, но подоспевшие события (октябрьский переворот) покончили с этим вопросом»[41].

Получается, политикой (если это можно так назвать) он занялся в 1917 году от безысходности, а не по велению сердца. Когда же получалось выбирать, он старался делать жизнь вокруг себя комфортной и красивой и вовлекать в эту красоту максимально много людей, неважно больных или здоровых. Он был очень творческим человеком, настоящим меломаном. Многие вспоминали, как самозабвенно он создавал свои оркестры всюду, куда устраивался на работу, как талантливо импровизировал на фортепиано и других инструментах. Его огромная музыкальная одаренность не вызывает сомнений. Помимо владения многими инструментами и вокальным мастерством он также великолепно дирижировал. Не случайно же его приглашали на должность хормейстера и не куда-нибудь, а в Казанский оперный театр! А сколько замечательных детских коллективов он создал! Его хоры и ансамбли выступали на общегородских мероприятиях в Ставрополе, Нижнем Новгороде, Гатчине…

Высокий уровень его музыкального профессионализма доказывают композиторские опыты. Время от времени он сочинял музыкальные произведения, но не песенки, как часто делают музыканты-любители, а сложные партитуры для хора и оркестра. Известно, что он даже написал пьесу-оперу «Красная Шапочка» для детского коллектива. Это произведение было поставлено на сцене театра, организованного им же в Сиворицкой больнице. Он даже издал в 1914 году два своих сочинения, одно из которых представляло собой монолог Эгмонта из одноименной трагедии Гёте. Свои композиторские опусы он периодически показывал профессору Московской консерватории Сергею Ивановичу Танееву. Тот оценивал их очень положительно и советовал Петру Петровичу заниматься сочинением музыки более систематически. Наш герой даже выступал в качестве музыкального критика, время от времени публикуя свои рецензии на музыкальные новинки.

Был у Петра Петровича еще один удивительный дар: его очень любили дети. Свои, чужие, разных возрастов и социального положения, они постоянно бегали за ним, висли у него на руках, делясь с этим взрослым и серьезным человеком своими новостями и секретами. Уже упомянутый коллега П. Д. Трайнин вспоминал: «Часто после затянувшихся заседаний, после которых ему приходилось возвращаться из Петрограда в Сиворицы в скверную погоду, я убеждал его остаться у меня, но если предстояли занятия музыкой с детьми, он всегда отправлялся, ссылаясь на огорчение, которое он причинит детям своим отсутствием».

Видимо, детей привлекали в нем креативность, веселый нрав и жизнелюбие, не так уж часто встречающиеся у взрослых. Племянница Аня навсегда сохранила в сердце светлые воспоминания об общении с дядей: «Он был очень активный и, видимо, уже тогда неплохой организатор. Ему поручали в разных местах открывать больницы. Он открывал их, потом там работал, потом ему предлагали в другом месте организовать больницу, он ехал туда…

Он входил — это уже мне родители рассказывали — к буйным больным без сопровождающих санитаров. И поскольку он входил уверенно и спокойно, они как-то сразу затихали. Все удивлялись: „Как это вы так просто заходите к буйным и не боитесь?“ Он отвечал: „Они же чувствуют, что я к ним пришел с добром, поэтому и встречают спокойно“.

Он жил в Петербурге, к нам приезжал довольно редко, но я хорошо его помню. Он был очень веселый, доброжелательный, спокойный. Когда приезжал к нам, собирал всех ребят: меня с сестрой, моих двоюродных братьев и сестру с маминой стороны, — и устраивал какие-то игры, объединял нас. Очень приятный был человек…

А еще он однажды организовал самиздат! Конечно, тогда еще не было такого понятия. Но когда „Крейцерова соната“ Льва Толстого была запрещена цензурой, дядя организовал ее переписку и распространение».

В этом самиздате тоже виден его характер — творческий и неравнодушный. И огромный духовный потенциал, заложенный в этом выдающемся человеке. Это богатство помогало ему укрощать буйных и заражать энтузиазмом разочарованных. Ему удавалось вдохновлять и воспитывать своим примером. Маленькая Аннушка выросла и продолжила его дело, стала известным логопедом и за свою нереально долгую жизнь успела помочь многим мальчикам и девочкам начать говорить правильно и красиво. Вспоминая дядю, Анна Всеволодовна рассказывала о нем и как будто все время пыталась подобрать слова, наиболее точно передающие суть его характера. Пожалуй, из всех ее сохранившихся словесных портретов Петра Петровича самый яркий и емкий вот этот: «Дядя был инициатором и сторонником различных нововведений. При нем были отменены смирительные рубашки. Дядя был человек спокойный и какой-то… лучезарный».

Глава шестнадцатая. В пламени революций

Социальные потрясения имеют свои, не до конца изученные законы. Можно сколь угодно тщательно просчитывать тот или иной сценарий и проводить его в жизнь с помощью совершенных политтехнологий, но все равно в какой-то момент коллективное бессознательное может выйти из-под контроля и тогда начнут происходить события, незапланированные изначально. В какой момент зарождающаяся французская революция прошла точку невозврата, когда тысячи обычных парижан вдруг захотели вооружаться? Да, закрывшаяся в Версале королевская чета действительно приказала войскам стягиваться в столицу, но приказа о военных действиях солдатам никто не отдавал. Тем не менее в какой-то момент родился слух о том, что народ ждет кровавая расправа. Дальнейшее уже напоминает снежный ком, катящийся с горы со все более увеличивающейся скоростью. Парижские обыватели идут в арсенал с требованием получить оружие, им отказывают, тогда они врываются в этот арсенал и захватывают вожделенные стволы силой, но у них нет пороха.

С этого момента Париж превращается в пороховую бочку в прямом и переносном смысле. Мятежники с незаряженными ружьями пытаются захватить Бастилию вовсе не для того, чтобы освободить арестантов, а для того чтобы зарядить свое оружие. Естественно, что комендант Бастилии не собирается сдаваться. Часть повстанцев еще владеет собой, они отправляют делегацию для переговоров. Но остальные (и они в большинстве) думать уже не в состоянии. Они орут и требуют крови, а переговорщики мешают им эту кровь получить, и, конечно же, переговорщики объявляются предателями. Толпа, смяв их, кидается на штурм Бастилии.

В этот момент, если верить журналисту Камилю Демулену, у стен появляется какая-то девушка, якобы дочь коменданта. Ее пытаются сжечь, хотя на самом деле она к коменданту никакого отношения не имеет, но точка невозврата пройдена. Некий повар обезглавливает коменданта, мятежники торжественно проносят по улицам Парижа его отрубленную голову, а потом действительно захватывают Бастилию и освобождают арестантов, причем измученный вид и гремящие кандалы узников приводят толпу в еще большую ярость. Зачем мы рассказываем здесь все это? Только для того, чтобы показать, насколько легко революции меняют обычных, далеких от политики людей, превращая их в буйных сумасшедших.

Советские биографы, как мы помним, охотно, к месту и не к месту подчеркивали революционные симпатии нашего героя. Это, впрочем, не спасло его от временной опалы в 1930-е, во время негласной, но обширной кампании против активных деятелей старого режима. В более же «спокойные» времена Кащенко часто представляли в виде этакого «революционного буревестника» от психиатрии. В биографии А. Г. Гериша Петр Петрович в начале 1900-х предстает и вовсе почти террористом, в то время как вся его «революционная» деятельность того периода представляет собой лишь помощь людям, оказавшимся в трудной ситуации, в том числе (но не только) революционерам.

Гериш описывает выступление Кащенко на Втором съезде отечественных психиатров как прямой призыв к действию: «Я считаю и нашим профессиональным, в качестве врачей-психиатров, долгом и нашим гражданским долгом, ибо мы и граждане, обобщить наш протест против ужасов, которые переживает Россия». Фраза эта выглядит как официально задокументированная информация. Между тем Гериш представляет ее как разговорную реплику, ее предваряют слова: «П. П. Кащенко в прениях заявил». Довольно странно предположить, что споря с кем-то, Петр Петрович — талантливейший оратор — изъяснялся столь сложно и даже коряво.