Анна Ветлугина – Кащенко (страница 34)
Кстати, в этой больнице довольно оригинально соединялись в одном здании церковь и театр. В первоначальном проекте церковная и театральная части здания должны были разделяться лишь раздвижной ширмой, но в дальнейшем решили все-таки обособить эти две части здания. Масштабы обеих частей впечатляли. Зал для собраний площадью около 220 квадратных метров включал театральный зал на 300 зрителей, сцену с осветительной аппаратурой и декорациями, оркестровую яму и две костюмные-уборные. Церковь же была рассчитана на 250 молящихся. Для досуга пациентов на территории лечебницы имелись площадка для игр с кегельбаном, качели, гигантские шаги, гимнастические снаряды, площадки для крокета, футбольное поле. На озере оборудовали две крытые купальни.
Открытие больницы стало своеобразным подарком к пятидесятилетию Кащенко. В январе 1909 года Петр Петрович отметил свой юбилей, а в феврале петербургский губернатор прислал уведомление о «принятии Сиворицкой больницы под Августейшее покровительство Ея Императорского Величества Императрицы Марии Федоровны». 2 марта того же года больницу освятили. За ближайшие пять месяцев в Сиворицы из другой петербургской больницы Всех Скорбящих перевели 62 пациента, которые находились там на арендуемых койках; параллельно шел прием больных, направляемых земскими участками.
Конечно же, при строительстве новой лечебницы не забыли о всех возможных мерах нестеснения: корабельные стекла в отделениях для беспокойных пациентов, мягкий режим, близкий к домашнему, диетическое питание. Первоначальные опасения, что больные будут вести себя агрессивно, бить стекла, не оправдались — таких случаев было мало. К тому же для пациентов со склонностью бить посуду существовали чашки из папье-маше. Убегали из больницы очень редко, еще реже беглецов не настигали и не приводили обратно. Примечателен национальный состав больных: согласно отчетам, около 14 процентов пациентов не владели русским языком (финны, ижорцы, немцы). Поэтому младший персонал комплектовался в основном из финнов и эстонцев. Родственники могли посещать больных в любые дни и часы с разрешения врача, причем от железнодорожного вокзала в Гатчине их доставлял больничный омнибус.
Нельзя не сказать о развлечениях больных в Сиворицкой больнице. Чего только там не было! Настольные игры — шашки, карты, домино, газеты, журналы, книги. В саду стоял граммофон. «Замечено, что он оказывал несомненно успокоительное влияние, особенно когда больные находились в сборе массой, например, во время прогулки в садиках, — отмечал Кащенко в своих записях. — В отделениях выработался и особый прием пользования граммофоном. Если была прогулка, то граммофон ставился у раскрытого окна и посылал свои звуки в садики»[39].
К услугам больных также были рояль, фисгармония, комплект инструментов для великорусского оркестра. Из детей сотрудников и жителей ближайших сел набрали хоровой коллектив. Руководил им, конечно же, сам Петр Петрович, причем не только руководил, но и сочинял музыкальные пьесы. При содействии В. М. Бехтерева приобрели кинематографический аппарат. В зале для представлений устраивались театральные представления и музыкальные вечера, иногда даже приглашали артистов со стороны. Первое представление дали 24 ноября 1910 года, силами служащих и членов их семей поставили комедию «Единственная» и водевиль «Жена напрокат». Зимой 1910 года Петр Петрович сформировал великорусский оркестр из числа служащих. Как гласят отчеты о работе больницы, в праздничных представлениях участвовало от 85 до 93 больных.
Атмосферу в Сиворицах тех лет хорошо передает описание одного из больничных праздников в газете «Речь» от июня 1910 года:
«Но главную и наиболее замечательную особенность лечебницы, может быть, более еще ценную, чем „последние слова“ ее внутреннего благоустройства, — составляет ее общее расположение. Представьте себе огромное, до самого горизонта, зеленеющее пространство, оживленное свежим блеском, тут вот, у ног, текущей реки. Со всех сторон, куда ни кинешь взгляда, — далекая кайма из лесов…
На чистом воздухе работают, играют в кегли, занимаются гимнастикой, гуляют, бродят по открытым лужайкам, прекрасному тенистому парку, вдоль реки, предоставленные самим себе, в то же время охраняемые заботливым, но не докучливым контролем служебного персонала.
Лужайка сплошь усеяна публикой. Больные, служащие, надзиратели, сиделки, врачи, их семьи, молодежь и подростки из соседней деревни — все вместе. На пригорке — заправской садовой эстраде — „военный“ оркестр гатчинского пожарного общества, кажется…
Где же больные? Беглым взглядом в толпе их выделить почти невозможно. Разве только по некоторому однообразию костюмов.
Гремит музыка, танцуют больные и здоровые вместе. Странные танцы. Хоровод с несложными фигурами. Большинство больных смотрят на танцующих с равнодушием. Еще не расшевелились. А тут, рядом, больной эстонец, весь занятый собой, не замечает ни танцев, ни публики, в самом центре лужайки, быстро-быстро крестится и крестится. Без конца. 10, 15, 20 раз. Потом кладет низкие поклоны, касаясь лбом земли. Встает, стоит минуту в раздумье и начинает медленно, жеманно выводить ногами какие-то фигуры, намекающие на русскую камаринскую. Надоест это, он с большими усилиями раскачивается с пустыми руками, точно бросает тяжести. Никто, конечно, ему не мешает. Больные, не заинтересованные танцами, наблюдают за его „действиями“. Одни улыбаются, словно понимая, что человек занят вздором. Другие, наоборот, смотрят с сочувственным вниманием, точно участвуя в его важном предприятии.
В стороне с задумчивым лицом, с застывшим выражением добродушного лукавства, стоит больной, прислоняясь к дереву, и говорит сам с собою. Разговор хозяйственный. Улавливаю отрывочные слова:
Рожь продам. Земля-то ничего.
Высокий „здоровый“ больной, имеющий вид слегка подвыпившего рабочего, подходит, здоровается и благодарит, что мы вздумали „навестить их“.
Вообще, многие из больных здоровались и вступали в разговоры, делясь впечатлениями от праздника. Очень охотно больные заговаривали с представителями врачебного персонала. Так, большей частью, ни к чему, а скорее, так сказать, приласкиваясь.
Главным праздником для больных явились игры. Игры вполне оригинальные, рассчитанные на шумный смех.
Бег в мешках… Бегают они, конечно, с большим трудом, похожие на ванек-встанек. Падают, поднимаются и, спотыкаясь, добегают до финиша. Смех стоит гомерический. Больные большей частью только улыбаются, но игра доставляет им развлечение большое.
Битье горшков… На невысоком месте — глиняный горшок. Кому-нибудь завязывают глаза и дают в руки палку. Его задача — пройти к горшку прямо и разбить его одним ударом палки. Хохот открывает ему его заблуждение. Больным в этой игре везет необыкновенно. Надо думать, что тут мы имеем дело со злоупотреблениями при завязывании глаз. Победителю устраивают овацию и выдают премию стоимостью в двугривенный — кошелек, книжка и т. п. Больной сияет.
В этих играх прошли незаметно два часа. Вечереет. Программа исчерпана. Больным на длинных столах сервирован чай с бутербродами. Играет музыка.
Доктор Кащенко, все время поглощенный наблюдениями за играми и выполнением программы, освобождается. Мне удается побеседовать о его больных.
Трудно, глядя на П. П. Кащенко, сказать, что вся деятельность этого энергичного человека протекает среди печальных явлений одной из самых удручающих человеческих болезней. Столько в нем жизни, спокойствия и бодрости. Но это именно и необходимо на таком посту.
Где же ваши буйные больные?
Буйных больных как таковых нет, — отвечает с улыбкой на мой вопрос профана доктор. — Больные могут быть буйными. Условия, обстановка, неразумный режим могут сделать больного буйным. Вот почему одним из главных моментов лечения мы считаем, прежде всего, индивидуализацию больных. И стремимся, по возможности, создать каждому больному соответствующую обстановку — не только внешнюю, но и моральную — в смысле соседства и т. п. Так что некоторых больных бывает целесообразно отдавать в подходящие семьи под патронаж. Затем, на первом плане, возможное отсутствие стеснений индивидуальной свободы. Лечебница не должна быть не только тюрьмою, как некогда, но и не должна даже, по возможности, походить на больницу. Чем больше простоты, чем ближе к домашней обстановке, к условиям жизни на свободе — тем лучше. И наряду с этим развлечение и труд»[40].
Удивляет, насколько современно звучат слова Кащенко, сказанные более ста лет назад. Ведь тогда многие, даже среди врачей, не верили в возможность реабилитации и тем более ресоциализации психически больных. Поэтому их и признавали неизлечимыми, отделяли от здоровых, привязывали к кроватям, заковывали в цепи…
Сейчас уже давно установлено, что длительная ремиссия, например, у больных, страдающих шизофренией, вполне возможна и наступает она часто по мере социального восстановления, эти вещи связаны. В Европейской декларации по охране психического здоровья указано, что реабилитация психически больных является средством интеграции лиц с ограниченными возможностями в социум и становится механизмом создания равных возможностей для больных. Сама психиатрическая помощь сегодня становится не только медицинской, но медико-социальной поддержкой человека. Это сложный междисциплинарный процесс, включающий медицинские, социальные, психологические, юридические, педагогические аспекты.