Анна Ветлугина – Кащенко (страница 30)

Конечно, душевнобольные тоже находились в поле зрения Алексеева, тем более что к моменту его избрания в 1880-е проблема нехватки психиатрической помощи встала особенно остро. Общее количество коек всех московских психиатрических больниц вместе с частными лечебницами и полицейскими домами составляло 670 коек, а численность населения Москвы тогда уже выросла до 750 тысяч человек. Получается, на тысячу жителей приходилось 0,9 койки, в два раза меньше, чем в Петербурге, хотя и там наблюдалась острая нехватка. Вникнув в печальные цифры, городской голова пришел к выводу, что «в Москве нет большей нужды, как устройство помещений для душевнобольных», и тут же принялся бороться с этой нуждой.

Чтобы сразу помочь душевнобольным хоть чем-то, Алексеев открыл временную психиатрическую клинику на 50 мест, использовав для этой цели старинный дворец, принадлежащий руководителю крупной цветочной компании, садоводу Ф. Ф. Ноеву. В народе здание называли «Ноева дача». Естественно, самого Ноева пришлось уговаривать, и для этого градоначальник задействовал всю свою мощную харизму. В воспоминаниях писателя Н. Д. Телешова частично приводится его прочувствованная речь: «Если бы вы взглянули на этих страдальцев, лишенных ума… из которых многие сидят на цепях в ожидании нашей помощи… нужно немедленно найти помещение… и сегодня же его отопить, завтра наполнить койками, а послезавтра — больными». Ноев дал согласие. Проследив, чтобы на этих дополнительных койках разместили самых тяжелых больных, городской голова занялся постройкой новой крупной больницы, которая бы смогла соответствовать количеству населения Москвы.

Кстати, несмотря на все, порой справедливые обвинения в излишней самоуверенности городской голова всегда прислушивался к мнению профессионалов. Перед тем как приступить к работе над проектом психбольницы, он созвал экспертную комиссию в лице известных психиатров В. Р. Буцке, А. Я. Кожевникова и С. С. Корсакова. Обсуждались комплексные вопросы — не только о расширении психиатрической помощи в Москве, но о ее оптимизации. В итоге решили уже имеющуюся Преображенскую больницу отдать для лечения хронических пациентов, а для «острых» больных построить новую лечебницу на 300 коек на Канатчиковой даче. Именно это и отображено в постановлении городской думы от 27 июня 1889 года.

Местом для будущей лечебницы выбрали территорию усадьбы коллекционера Ивана Бекетова. На участке размером 59 гектаров разместились дом, окруженный парком, а также оранжерея, пруд, зимний сад и птичник. Правда, этой землей уже владел другой хозяин — купец Козьма Иванович Канатчиков, из-за чего и появилось название «Канатчикова дача». На этот раз уговаривать Алексееву никого не пришлось — Канатчиков уже успел продать этот участок городской думе для размещения скотобойни.

По свидетельствам современников, Николай Александрович выделял этот проект среди многих других, считая постройку психбольницы делом своей жизни. Даже лично проверял качество кирпича, кидая об пол по одному из каждой партии. Расколовшийся кирпич означал, что всю партию безжалостно отправят обратно.

Краснокирпичные корпуса имели высокие потолки и стены толщиной в 70 сантиметров, в окна вставлялось специальное сверхпрочное стекло. Всё делалось согласно грандиозному плану, разработанному архитектором Л. О. Васильевым. Пожалуй, и дворцы не строились так качественно, как это пристанище для сумасшедших. Разумеется, средств на такую стройку потребовалось запредельно много. Сохранились точные цифры общей сметы: 823 тысячи 372 рубля. Насколько велика эта сумма? Можно попытаться подсчитать, сопоставив ее со стоимостью основных продуктов питания или с жалованьем представителей «вечных» профессий, например, учителя или врача. Но есть один факт, дающий точное понимание картины без всяких подсчетов — весь бюджет Московской городской управы на тот момент составлял 489 тысяч 510 рублей.

Любой другой начальник в такой ситуации либо сильно урезал бы масштаб проекта, либо вообще отложил бы стройку до лучших времен, но не Алексеев. Он не согласился ни на удешевление, ни на отсрочку. Предложил начать строить прямо сразу, за счет имеющихся средств, а параллельно собирать недостающие. Сбором он занимался лично — вложил немало от себя и обратился к своим товарищам по сословию, московским купцам. Многие откликнулись и внесли значительные суммы; полный список благотворителей ныне хранится в больничном музее. Там можно посмотреть и конкретные суммы: Т. И. Назаров — 50 тысяч рублей, супруги И. Д. и А. В. Баевы — 200 тысяч рублей, С. Т. Морозов — 100 тысяч рублей, В. Е. Морозов — 60 тысяч рублей, Е. А. Кун — 143 тысячи 40 рублей.

Самое крупное пожертвование совершил в октябре 1890 года тот самый Фрол Яковлевич Ермаков, вошедший в историю с коленопреклонением. Внучатая племянница Алексеева, как уже говорилось, не верила, что такой уважаемый человек стал бы унижать городского голову, но ведь за фактами может стоять и не тот смысл, что кажется при поверхностном знакомстве. Первый русский хлопковый магнат, инженер-механик и благотворитель Н. А. Варенцов описывает эту историю очень подробно, и она предстает в несколько ином свете. Согласно воспоминаниям Варенцова, «выслушав голову, купец с раздражением ответил: „Жертвуй, все жертвуй! Ну а что мне от этого, ведь никто в ножки мне не поклонится“. Алексеев снял с себя цепь, бывшую на нем как эмблема городского головы, положил на стол и, к необычайному изумлению Флора Яковлевича, повалился к нему в ноги, касаясь лбом пола: „Кланяюсь и прошу вас… ради массы страждущих, несчастных и бесприютных больных, не имеющих возможности лечиться, пожертвовать на это доброе дело!“ Обескураженный Ермаков встал, пошел в кабинет, откуда вынес чек на 300 тысяч рублей и вручил Алексееву»[34].

При всем самодурстве и амбициозности было в московском градоначальнике по-отцовски заботливое отношение к своему городу и к его жителям, особенно самым бесправным. Ему искренне хотелось, чтобы несчастные и жалкие сумасшедшие тоже радовались жизни. На Канатчиковой даче всё было продумано для этого. Два симметрично расположенных отделения — мужское и женское — каждое из четырех двухэтажных кирпичных корпусов. В центре между ними — больничный храм и приемное отделение. А позади — множество хозяйственных построек: кухня, баня, котельная, мастерские, цейхгаузы. Алексеев настоял, чтобы здания по возможности соединялись друг с другом теплыми переходами, он думал о комфорте больных и тех, кто будет с ними работать. Наверняка он с большим нетерпением ждал открытия своего детища, но судьба не позволила ему увидеть этот прекрасный момент…

История гибели выдающегося московского градоначальника потонула в еще большем количестве легенд, чем его падение на колени перед купцом ради строительства психбольницы. Даже факты в разных источниках описываются по-разному. По одной версии, Алексеев пошел провожать посетительницу и в дверях столкнулся с молодым человеком, который несколько раз выстрелил в него из пистолета. Человек этот якобы считал, что изобрел лекарство от инфлюэнцы, пытался попасть со своей идеей на прием к градоначальнику, но его не пустили. По другой — сумасшедший (его звали В. С. Андрианов) все-таки попал на прием и стрелял в Алексеева прямо в кабинете. Есть информация, что в кармане убийцы нашли записку: «Прости. Жребий пал на тебя». Подробности дела старательно не разглашались, будто бы по желанию императора Александра III, что тоже не очень логично, поскольку царь неплохо относился к московскому градоначальнику. Известны слова самодержца, сказанные после гибели Алексеева: «Я любил его за то, что не занимался политикой, а только делом».

Странно и то, что у душевнобольного оказался пистолет. По свидетельству Г. А. Штекера, в семье Алексеевых сохранилась своя версия гибели Николая Александровича: «Говорили, что это была месть обманутого жениха (или брата обманутой девушки) и что в этом несчастье была романтическая подкладка». В случае справедливости этой версии как раз становится понятным нежелание царя ворошить подробности и очернять облик выдающегося человека. Сплетни в прессе на тему гибели Алексеева в какой-то момент начали решительно пресекаться.

Бесспорно одно: покушение произошло 9 марта — как раз в день выборов городского головы, когда Алексеев должен был избираться на четвертый срок. Существовала группа противников, которая пыталась не допустить его переизбрания. По воспоминаниям публициста А. В. Амфитеатрова, «против него была сбита большая оппозиционная партия, сильная не настолько, чтобы своротить вовсе Алексеевское влияние, но все-таки способная отравить торжество непогрешимого головы. Москва ждала с глубоким и живым интересом большой междоусобной войны».

Войны не случилось. Алексеев получил несколько пуль в живот. На место происшествия быстро приехал врач, которым был Николай Васильевич Склифосовский. Он взялся зашивать рану, но предупредил, что за исход не ручается. Действительно, от одной из пуль начался перитонит. Алексеева (как и А. С. Пушкина) мог бы, возможно, спасти пенициллин, но его открыли только в 1928 году. Более суток шла борьба за жизнь градоначальника, при этом Алексеев находил в себе силы шутить над своим печальным положением. Последним желанием умирающего стала просьба довести строительство психбольницы до конца. Согласно его завещанию, вдова закончила грандиозный проект, построив помимо прочих зданий еще и электростанцию, обеспечившую светом не только все палаты, но и хозяйственные постройки и квартиры персонала.