Анна Вершинина – Ключ от Порчи (страница 3)

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, как мрамор, и уже покрывались мерцающей росой небытия.

– Совет придёт за ней, когда поймёт. Спрячь её. Или… подготовь.

Она умерла на следующий день. Я выполнил половину просьбы. Два года я тайно наблюдал за девочкой, превращавшейся в девушку. Видел, как она сжигает поместье. Как хоронит своё прошлое. Как закапывается в башне на краю мира, словно ракушка, захлопывающая створки. Она была сильной. И безнадёжно сломленной. Я отбыл, когда убедился: её убежище надёжно, а её боль слишком велика, чтобы я, носитель схожей боли, мог вынести.

Моя травма была старше. Её звали Илиана. Моя наречённая. Не эльфийка, а полукровка-человек, с безрассудной улыбкой и магией, пахнущей дождиком на горячей земле. Мы с ней были на задании, когда наткнулись на первую, тогда ещё неизвестную, вспышку «болезни» в отдалённой деревне гномов. Я, следуя протоколу, отправился за подкреплением. Она, следуя своему сердцу, осталась помогать. Я вернулся с отрядом Странников ровно через три дня. Нашёл ту же серебристую паутину. И её… идеальную, хрустальную статую с застывшим на лице выражением ужаса. Её последняя мысль, запечатлённая в магии, была не о спасении. Она была вопросом, обращённым ко мне: «Почему ты не остался?»

С тех пор этот вопрос жжёт мне душу. Я стал лучшим в своём деле. Холодным, эффективным, безжалостным. Я не останавливался, не сближался, не чувствовал. Я ликвидировал угрозы. Чтобы больше никогда не опоздать. Чтобы её смерть что-то значила.

А потом Совет получил предсказание: Порча пробуждается. И есть аномалия – выжившая. Ключ. Последняя из рода Сеймвел. Мне отдали файл. И я увидел её имя. Лисана. Девочка, за которой я когда-то наблюдал. Живое напоминание о моём втором провале.

Приказ был ясен: установить контакт. Оценить. Подготовить как возможный расходный материал для ритуала вечного запечатывания. Живая печать. Последняя жертва её рода.

Я три дня наблюдал за башней. И видел не хрупкую отшельницу, а мастера. Её защиты были гениальны в своей изощрённой жестокости. Она не отгораживалась грубой силой – она окружала себя психологической паутиной. Это говорило о глубоком, болезненном уме. А потом она вышла. И я…

Я увидел её.

Она стояла в лунном свете, прямая и негнущаяся, как клинок. Тёмные волосы, заплетённые в простую косу, падавшую на спину, как шлейф. Лицо – не эльфийской утончённости, а острое, скуластое, с большими глазами, в которых горел не страх, а холодный, яростный интеллект. Она была красива. Не цветочной красотой, а красотой выкованного лезвия, северного сияния над бездной – опасной и манящей.

Но под этой маской железа и воли я разглядел другое. Хрупкость. Она жила в каждом её движении, в том, как слишком крепко она сжимала посох, как замерла, услышав о матери. Она была как один из тех своих кристаллов – с виду твёрдый, холодный артефакт, а внутри – бурлящее, законсервированное море чужой и своей боли. Маска жёсткости была её доспехами, такими же надёжными и такими же тяжёлыми, как мои собственные.

Когда она разрядила ловушки и повернулась ко мне спиной, приглашая в логово, во мне что-то дрогнуло. Это был не глупый жест доверия. Это был вызов. «Посмотри, я не боюсь тебя. Попробуй что-нибудь». В её смелости было что-то отчаянное, почти самоубийственное. И бесконечно притягательное.

В её мастерской, среди этих склянок с тоской, я увидел отражение собственной души. Мы оба были консерваторами боли. Только она хоронила чужую, а я – свою.

И когда я говорил ей правду в её глазах появилась решимость. Та самая, что была у Илианы перед тем, как остаться в заражённой деревне. Та, что двигала мной все эти годы. И в этот миг приказ Совета превратился в пепел у меня на языке. Я не мог подготовить её как расходный материал. Потому что в ней я видел не инструмент. Я видел себя. И увидел шанс.

Не искупить вину. Слишком поздно для этого.

А сделать правильный выбор сейчас. Остаться. Не опоздать. На этот раз – защитить. Даже если для этого придётся предать всё, чему я служил.

Она согласилась. В её «хорошо» прозвучал лязг опускаемого моста через пропасть. Мы были партнёрами по несчастью, союзниками по необходимости. Но когда она посмотрела на меня тем взглядом, полным дикой, пробудившейся силы, я понял одну простую и ужасную вещь.

Опасаться нужно было не её угроз. Опасаться нужно было того, что эта хрупкая, красивая, жестокая ведьма с глазами полными боли и гнева, может стать тем, ради кого я наконец сброшу своё бремя . И это будет страшнее любой гробницы.

Глава 4: Лисана. Запах озона и тепла

Тишина в башне изменилась.

Раньше она была моей. Плотной, обволакивающей, как кокон. В ней был только шорох страниц, шипение тинктуры в колбах и гул собственных мыслей. Теперь тишина стала общей. И от этого она была хрупкой, натянутой, как струна. В ней вибрировало чужое присутствие.

Кайран – Кай – спал (или делал вид, что спит) в соседней комнате, бывшей кладовой. Я не могла закрыть глаза. Моё тело, привыкшее к полному одиночеству, бунтовало. Каждый его тихий вздох за стеной, каждый едва слышный звук движения отзывался во мне нервным импульсом. Чужой. В моём пространстве. В моей крепости.

Я вышла в мастерскую, к окну. Ночь была глухой. Но даже здесь я чувствовала его. Не магией. Просто… осознанием. Он был там. Мужчина. Эльф. Воин. И его близость вызывала не отвращение, которого я ждала, а что-то другое. Что-то более неудобное.

Ему не было места здесь. Здесь были только я и мои призраки. Я знала каждый завиток дерева на столе, каждую трещинку в камне. Теперь в этот отлаженный мир вторгся инородный объект. Его взгляд, изучавший мои кристаллы. Его пальцы, лежавшие на моём столе. Его само присутствие нарушало порядок, и от этого мне хотелось кричать, или бежать, или выставить его за дверь силой.

Я привыкла, что люди – это либо клиенты (безликие, на расстоянии), либо угроза. Он не вписывался ни в одну категорию. Он был партнёром. И это слово висело в воздухе, странное и чуждое.

Но было и нечто иное. Что-то, что заставляло моё сердце биться чуть чаще, а разум – насторожиться ещё больше.

Запах.

От него пахло не людьми, не потом или кожей. От него пахло… озоном после грозы и тёплым камнем, прогретым солнцем. Чуть уловимо – полынью и старой кожей. Это был запах чистоты, опасности и… какой-то дикой, не тронутой цивилизацией, свободы. Он не был сладким или приятным в обычном смысле. Он был резким, мужским, живым. И против всей моей воли он не был противен. Напротив.

Я ловила себя на том, что втягиваю носом воздух, когда он проходил мимо. Что мой взгляд задерживался на линии его скулы, освещённой пламенем очага, на том, как напрягаются мышцы его спины под тонкой рубахой, когда он наклонялся над картой. В его движениях не было ни грации придворных эльфов, ни грубости наёмников. Была экономичная, смертоносная эффективность. Как у волка. И это… притягивало. Вызывало интерес.

И этот интерес пугал меня больше, чем любой меч, больше, чем любая порча.

Интерес – это щель в броне. Интерес – это первый шаг к тому, чтобы заметить. А заметить – значит начать отличать от других. Значит, дать ему имя не только в уме, но и в сердце. Значит, позволить ему стать… значимым. А всё значимое можно потерять. Я знала это лучше кого бы то ни было.

Мать, отец, Лирел… их значимость была выжжена в моей душе кислотой. Я построила башню не только из камня, но и из правила: ничего не впускать – ничего не терять.

А этот эльф… он вломился сюда не только физически. Его правда, его общая со мной боль, этот чёртов запах – они грозили пробить брешь в моих стенах. Он видел меня. Не просто ведьму-отшельницу. Он видел девочку у пепла. Он разговаривал с моей умирающей матерью. В его глазах, когда он говорил о Порче, было не просто задание. Была личная война. Как у меня.

И это делало его опаснее любого врага. Враг хочет тебя убить. А тот, кто понимает… он может заставить тебя захотеть жить. Не просто существовать в коконе, а жить – с риском, с болью, с… связью.

Я отвернулась от окна, обняв себя за плечи. В мастерской было холодно. Я подошла к столу, где лежала незаконченная работа – амулет для одинокой старухи из деревни, потерявшей кота. Её тоска была простой, почти уютной в своей бытовой грусти. Рядом, на краю стола, лежал кинжал Кая, который он снял перед тем, как уйти спать. Простой, без украшений, с рукоятью, потёртой от долгого использования.

Я потянулась и, почти не дыша, коснулась рукояти кончиками пальцев. Тепло. Не физическое, а остаточное – от его руки. От того, как он держал оружие, которое было продолжением его воли. Я быстро отдернула руку, будто обожглась.

Пугает. Всё это пугает.

Но под страхом, глубоко внутри, там, где пряталось то самое дикое начало, шевельнулось что-то другое. Любопытство. Острый, животный интерес к этому другому одинокому хищнику. К тому, что скрывается за его стальными глазами. К тому, каково это – не быть единственным носителем такой боли.

Я погасила свет и вернулась в свою спальню, оставив дверь в мастерскую открытой. Разум кричал: «Опасность! Изгони его!» Но что-то внутри, то самое, что заставило меня пригласить его внутрь, молчало. И в этой тишине был… не покой. Предвкушение.