Анна Томенчук – Ее тысяча лиц (страница 50)
Только вот Грин больше не звонил.
Она закусила губу. Услышав шорох в коридоре, придала своему лицу испуганное выражение и мгновенно вошла в роль. Удостоверение журналистки лежало на столе. Рядом телефон и все документы, которые регламентировали командировку. Лорел была готова. На все сто.
Только вот дальнейшая игра не приносила удовольствия. Лорел понимала, что, как бы хорошо она ни держала себя в руках, эта сцена будет приходить к ней в кошмарах. Она и раньше встречалась со смертью лицом к лицу, пробиралась в логова серийных убийц и в целом для своих тридцати с небольшим видела больше, чем большинство в пятьдесят. Но она никогда не видела столько крови.
Грин заставил Кора перепроверить анализ еще дважды. Тот почему-то не спорил. Теряя опору, человек имеет привычку хвататься за то, с чем знаком, в чем чувствует себя собой, — например, за работу. Даниэль за долгие годы службы стал настоящей легендой тревербергской судебной экспертизы. Он участвовал во всех ключевых расследованиях, рано стал руководителем отдела, но не погряз в бюрократии, сохранив острый ум и предельное внимание к деталям. Аксель знал, что Кор не мог ошибиться.
Аксель и до получения результата анализа знал, что там будет написано. Но, когда скрытое стало явным, детектив оказался к этому не готов. Ему тридцать пять, он потерял двоих своих нерожденных детей и считал, что отцовство так и обойдет его стороной. Он боялся этой темы примерно так же, как боялся снова полюбить и кому-то открыться, а может быть, еще сильнее. И наличие взрослой биологической дочери, похожей на него больше, чем он готов был признать, начиная от внешности и заканчивая музыкальными предпочтениями, одновременно выбило у него почву из-под ног и укрепило ее.
Он как будто расправил плечи.
У него есть дочь.
Она не знает о нем и, наверное, не должна узнать. Но он-то теперь знает. Он-то теперь будет следить за ее благополучием, оберегать ее. Поднимет старые связи, дотянется до Франции. Они, кажется, неплохо поладили. И тогда, на допросе. И потом, на мероприятии. Такая хрупкая. Такая сильная. Лишенная материнской любви, никому не нужная, одинокая. Сирота при живых родителях.
Грина передернуло.
Вынырнув из мыслей, он покачнулся на мотоцикле. Он сидел перед въездом в судебную клинику Баррон уже несколько минут, погруженный в мысли о Жаклин. В мысли, из-за которых ночью не сомкнул глаз, а весь выходной до концерта провел в офисе, перебирая материалы дела, пытаясь посмотреть на него свежим взглядом. Отвлекался как мог, все больше запутываясь. Но, выехав на встречу, снова рухнул в прошлое.
Наверное, он всегда знал. Чувствовал.
Он рад или… Что это за чувство? Боль? Аксель с неопределенной улыбкой покачал головой и положил шлем на бензобак мотоцикла. Служебная парковка была маленькой. И охранник смотрел на него пристально и неодобрительно. Хотя громила явно узнал детектива, иначе бы вышвырнул его прочь вместе с мотоциклом.
Грина знали. Это мешало и помогало. В ночных клубах его обходили стороной, здесь же вежливо следили. Ловя на себе неодобрительный взгляд, Аксель думал о том, а зачем он вообще сюда явился.
Он слез с мотоцикла, оставил шлем на сиденье, точно зная, что здесь никто и никогда не станет воровать (камер на квадратный метр было больше, чем в телевизионной студии), снова расправил плечи, обтянутые тонкой кожей куртки. Переодеваться в пиджак он не стал. Куртка, джинсы, высокие ботинки, недостаточно защищенные для езды на эндуро мотоцикле, но прекрасно подходящие под город. Не хватало длинных волос, но он уже начал привыкать.
Грин взъерошил челку, сухо улыбнулся и двинулся в сторону клиники, на ходу закуривая.
Черт возьми. У него есть дочь. Взрослая дочь!
Наверное, это все-таки радость? Или шок? Когда же сумятица уляжется? Интересно, что бы сказала Жаклин, если бы он открыл ей правду? Нутро обожгло. Отец — детектив из Треверберга или отец — ученый-богач из Франции? Кажется, ответ очевиден. Не стоит быть таким эгоистичным мудаком и лишать ее равновесия. Ему самому было четырнадцать, когда его жизнь изменилась и он обрел семью. Рушить жизнь дочери в этом же возрасте он не хотел.
И все-таки мысли, что в результате его первой, яркой и искренней, сумасшедшей и невозможной, любви родилась дочь, грели. Анна разрушила много жизней, но как минимум одну — подарила.
Доктор Баррон ждала его в кабинете. Аксель предполагал, что она будет, как обычно, демонстративно просматривать папки с делами пациентов или ковыряться в компьютере, но она стояла у окна и курила. Мундштук в ее тонких изящных пальцах смотрелся элегантно и так ей шел, что Грин невольно залюбовался силуэтом психиатра. Аурелия обернулась.
— Я удивилась, когда вы позвонили, детектив, — с вежливой улыбкой произнесла она.
— Со мной связался Луи.
— А…
Необычные янтарные глаза врача блеснули, и она снова поднесла мундштук к ярко-алым губам. Снова улыбнулась. Посмотрела в окно, а потом затушила сигарету в хрустальной пепельнице и села за стол, глядя на детектива снизу вверх. В другой ситуации это бы означало, что она принимает правила игры. Но сейчас — наоборот. От нее так и веяло спокойствием. Фальшивым спокойствием.
Аксель опустился в кресло и, слегка подавшись вперед, сплел пальцы, замыкаясь. Их взгляды встретились.
— Я должна извиниться, — спустя бесконечность проговорила Баррон. — Я ошиблась. А вы были правы.
— Все ошибаются.
— Мне не стоило на вас давить.
— Доктор Баррон, — как можно мягче произнес он, — я приехал не для того, чтобы поставить вас в неловкое положение. Я говорил с Берне и хорошо знаю законы Треверберга.
— Вы хотите поговорить с ней до того, как вам придется выступать в суде, и до того, как ее казнят.
Аксель медленно и сдержанно кивнул. Аурелия ответила ему понимающей улыбкой.
— Я дам вам такую возможность.
— Буду у вас в долгу.
Ее глаза сверкнули.
— Не говорите так. Не ставьте себя в зависимое положение, детектив. Не сейчас и не от меня. Я прошу вас только об одной услуге. Когда в следующий раз увидите доктора Карлина, передайте ему пожалуйста: я была не права, и я это признаю.
Эдола рисовала. Перед ней лежал плотный листок бумаги, на вид шершавой, какие-то краски, кисти. Приблизившись, Грин остолбенел, узнав этот мотив: младенец-ангел, безмятежное лицо смотрит в небо. Крылья красные. Понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить сердцебиение. Грин сел. Эдола продолжала рисовать. Время свернулось в спираль, закрутилось в тугой жгут. Стало тяжело дышать, а потом все исчезло, растворилось в новом пространстве, раскрывшемся между ними. Он узнавал это ощущение. Черт возьми, он его узнавал.
Закончив с рисунком, она медленно подняла глаза. Прекрасные изумрудные глаза, так красиво вычерченные природой. Ее лицо было совершенным — на его вкус. И смотреть в него было… Нет, это не боль — нечто более глубинное и первобытное. Он будто обрезал эту пуповину. По крайней мере, думал так, сосредоточенный на расследовании. А на самом деле лишь отрекся от нее, чтобы сохранить себя и свой мир. Дурак. Его мир разлетелся вдребезги, когда по телефону ему назвали ее имя. Когда он летел на пределе мощности мотоцикла, чтобы успеть ее остановить. А потом еще раз — когда доктор Фей Тайлер сказала, что Энн потеряла ребенка. Его ребенка.
— Акс.
Аксель не очень любил всевозможные сокращения и преуменьшения, и сейчас это короткое каркающее обращение его отрезвило.
— Энн.
По ее лицу скользнула усмешка.
— Пришел посмотреть в лицо своим демонам?
— Пришел посмотреть в лицо демону, который явно лучше меня разбирается в убийствах.
— Ох. Так тебе нужна помощь, всемогущий детектив? Польщена. Но вряд ли я подходящий эксперт. Мне понравился мой адвокат. Он женат?
Как она изменилась. Сейчас, когда не нужно больше притворяться, когда не нужно играть Энн, в ней проснулось всё: и женская манипуляция, грубая попытка вызвать ревность бывшего, и жестокость социопата, который выпал из реальности, построив свою собственную, такую, в которой ему не страшно существовать, такую, где убивать детей — проявление милосердия. И еще что-то — ядовитое и одновременно манкое, как монетка на дне моря. Когда-то он уже утонул.
Сейчас Аксель пришел не за этим.
— В каждом твоем ребенке оставался след тебя. След, который невозможно подделать. Ты не просто одевала детей, ты создавала инсталляции. Картины. И они были пронизаны духом Ангелы.
— Не произноси ее имя, — предостерегающе прошипела Эдола. Ее лицо мгновенно растеряло всю свою трепетную красоту. Исказилось. В уголках рта залегли тени. Она стала почти безобразной. Но вот мгновение прошло, и перед ним снова прекрасная, пусть и несколько изможденная молодая женщина.
— Это их объединяло? Но почему? Твоя дочь погибла во младенчестве…
— Аксель, пожалуйста.
— Почему? Почему именно этот возраст?
Их взгляды встретились. Молчание повисло в комнате. И вдруг в зеленых глазах женщины блеснули слезы.
— До семи они еще ангелы.
Какая интересная логика.
— И твой брат рисовал ангелов. Ради тебя?
Она медленно кивнула.
— Как это было?
— Сначала он рисовал на бумаге, — уставившись в свои руки, чуть слышно ответила она, отчего-то перестав с ним бороться.
— А потом?
— В них не было жизни. — Она резко вздернула подбородок, снова поймала его взгляд. — Ангела была символом.