Анна Томенчук – Ее тысяча лиц (страница 52)
— Доктор Баррон, — откликнулся он глухо. — Не знал, что вы любите соул.
— Это не соул. Если только воспринимать слово буквально, Марк.
— Присядешь?
Она огляделась почти что испуганно.
— Я бронировала место подальше, но…
— Я настаиваю.
Он взял ее за руку и заглянул в глаза, поглощая волнение и приглушенный страх, которые доктор Баррон искусно маскировала. И она сдалась. Позволила себя усадить. Карлин позвал официанта и опустился рядом.
— Ты на работе? — чуть слышно спросила Аурелия, наклонившись к его уху. Ее шелковистые пряди щекотали шею.
Профайлер кивнул.
— Сегодня здесь может случиться что угодно.
— Грин приезжал в клинику. Он намекнул, что в этом клубе может произойти что-то интересное. А может и не произойти. И я решила воспользоваться давним приглашением.
— Хочешь поиграть в профайлера? — расслабленно спросил Карлин. — Я бы с удовольствием взял тебя на стажировку, Рея.
Она вздрогнула. Но не отсела дальше и даже не отклонилась. В ее янтарных глазах сверкнула молния, а на правильной формы губах засияла улыбка — фальшивая голливудская улыбка.
— Я бы пошла.
Подобного он не ожидал. Марк посерьезнел и посмотрел на нее уже другими глазами. В последний год они общались чаще, чем за предыдущие двадцать лет. Она пыталась стать ему другом — снова, — а он позволял, обескровленный после потери жены и ребенка. Что на него нашло в клинике, когда он поцеловал Аурелию? Понимал, что это единственный способ переключить ее внимание, донести до нее какую-то мысль? Донес, явно донес. Она была раздавлена, потеряна. И примчалась сюда — если Грин действительно намекнул, не подумав, — просто для того, чтобы не быть одной. Это совершенно непохоже на доктора Аурелию Баррон.
Ее красивое ухоженное лицо было печальным. Тонкая сеточка морщин, замаскированных косметикой, выдавала возраст. Но больше кожи возраст выдавали глаза. Глаза человека, который ежедневно соприкасается с самыми мерзкими отбросами человечества.
— Я могу тебе помочь? — негромко спросил он.
Баррон бросила на него холодный взгляд.
— Что? Нет. Кого высматриваем?
— Убийцу.
Ее глаза засияли как у ребенка, которому наконец согласились подарить давно желанную игрушку.
— И почему именно здесь?
— Красная лента.
— О.
Они замолчали. Музыканты продолжали играть, официанты — разносить напитки, а гости — заполнять залу. Марк сидел рядом с Реей, чувствуя ее тепло, и думал о своем. О Грине, который должен был проникнуть через черный ход и после концерта перехватить певицу, а во время выступления — обеспечить ее безопасность независимо от того, как все выстроено.
— Увидишь что-то интересное — говори.
— Вы всерьез думаете, что убийца может быть среди зрителей? — усмехнулась она. — Да тут весь высший свет собрался, Марк.
Карлин проследил за ее взглядом. Да. Как будто участники мероприятия в честь Перо в полном составе переехали сюда. Не хватало только Бальмона, но он вряд ли знал о звездах местного разлива. Впрочем, тревербергская элита была ограничена. Человек двести. Может, триста. Одни и те же лица на протяжении лет.
— Мы так гипотезы не формулируем, Рея, — сказал он с улыбкой.
Она снова вздрогнула и посмотрела на него почти с яростью.
— Не называй меня так.
— Хорошо, доктор Баррон.
— И так тоже!
— Как прикажете. — Он поднял руки ладонями вперед. Рассмеялся.
Женщина улыбнулась.
— Что на тебя нашло? — спросила она, изящно наклонив голову к плечу. Кулон в виде сердечка призывно сверкнул меж ключиц, приковав взгляд профайлера. Шелковое платье мягко переливалось в свете софитов.
— Мне нравится, — чуть слышно ответил он, — такая форма твоего имени.
Ее плечи опустились, взгляд потух.
— Мне тоже, Марк. Но больше не надо.
— Будит ненужные воспоминания?
— И это тоже.
Договорить им не дали. Свет погас. А когда он включился снова, в глубине сцены у стойки с микрофоном появилась женщина. Невысокая, худенькая, с мягкими изгибами стройного тела. Копна черных волос свободно падает по плечам, спускаясь до ягодиц. На лице красная повязка, она смазывает черты. Свет выстроен так, что лицо все время теряется в тени. Подсвечены волосы, плечи, талия, тонкие руки на серебристой стойке, микрофон.
И только тут Марк заметил, что певицу от зала отделяет тонкая, почти неразличимая сетка. С двух сторон от сцены из ниоткуда выросли охранники устрашающего вида. От сцены до ближайших столов — три метра.
Певица ничего не говорила. Она качнула плечом — и музыканты начали композицию. А когда она запела, Марк пропал. Его обволокло ее мягким, но мощным голосом. А потом пришли эмоции. Задавленные. Глубинные эмоции, от которых он старательно бегал.
Он очнулся только тогда, когда песня закончилась, от необычного чувства — Аурелия держала его за руку. По щеке девушки катилась одинокая слеза.
Глава третья
Кто бы мог подумать, что Треверберг — такой крупный город. Никогда не бывала здесь и не особо стремилась. Я всегда предпочитала прославленные столицы, но после пребывания на яхте без нужды не покидала Францию. В этой прекрасной стране можно было и отдыхать, и работать. Правда, теперь я избегала побережья, но это нюанс. Страх был иррациональным. Я точно знала, что тот человек никогда не приблизится ко мне без разрешения, что в нашей маленькой войне победу одержала я.
А на самом деле это была не война, а… давайте назовем это интенсивом. Отличное слово. Двое заперты на яхте в течение двенадцати месяцев. Да, Крис говорил, что после спасения я была странная. Спишем на ПТСР.
Я не просто так вспомнила про того человека. За тот год мы хорошо друг друга узнали. И только приехав в Треверберг на поезде, я вспомнила, что он бывал в этом городе. Вроде бы даже имел здесь бизнес или что-то в этом роде. О бизнесе мы точно не говорили. Я приехала, чтобы увидеть мужчину, которого не могла забыть в течение десяти лет, несмотря на то что сама его бросила, а фактически вернулась к тому, кто однажды меня похитил.
Это смешно и так мило, что даже хочется проанализировать. Мое имя лишило меня возможности быть в терапии. Когда ты имеешь вес в профессии, сложно доверять кому-то еще. Сложно раскрываться, разрушаться на сессиях, зная, что обязательно встретишься со своим аналитиком на очередной конференции. Поэтому я анализировала себя сама. Как могла. И сейчас этот процесс был приятен.
Неприятным казалось все: усиливающиеся головные боли, слабая детская надежда, что Грин вспомнит меня и примет. Чувство вины, которое не могли заглушить десятки любовников, разъедало душу. После того как Кристиан помог мне с врачом и оставался рядом на протяжении нескольких этапов расследования, я не могла смотреть ему в глаза. Он вел себя как ни в чем не бывало, но в глубине, наверное, меня презирал. Лишь воспитание не позволяло сказать все как есть. Иногда я ловила себя на мысли, что ушла от него не потому, что не любила или любила других, а потому, что он прощал меня, что бы я ни творила, и потому, что на самом деле социальная пропасть между нами была непреодолимой. Он голубых кровей, его семья владеет половиной мира. А я? Весь мой капитал — я сама и то, что мне дал Кристиан.
Я никогда не могла быть с ним собой. Я всегда старалась быть лучше себя, быть той Анной Перо, которая имела право просто стоять с ним в одной комнате. Делить постель. Но брак — это не постель. Брак — это отношения на равных. А равной ему я никогда не была. Впрочем, как и он мне.
Интересно, в какие дебри способно завести самокопание. Во мне говорит либо возраст, либо усталость, либо эта ядовитая зараза, засевшая в голове. Как бы там ни было, у меня почти не оставалось времени. И понимая, что за чертой только смерть, а уж она меня точно не пугает, я приняла единственно верное решение. Меня все еще бросало от одних желаний к другим, я все так же легко цепляла мужчин и юношей на танцполе, радуясь, что сохранила привлекательный внешний вид и ложную молодость и свежесть, но внутри что-то безвозвратно сломалось. Я жила по инерции. Просто следовала сценарию без попыток его изменить. Уже — без попыток. Или сам приезд в Треверберг — это крик о помощи? Мысли усиливали головную боль. Пришлось обратиться к алкоголю.
Я сидела за столиком в глубине танцевальной залы, следя за движущимися телами, и лениво размышляла. Крепкий коктейль, состав которого я решила не уточнять, уже дурманил голову, ослабляя самоконтроль. И мысли пустились в пляс. Я приехала, еще не зная, что делать. Не уверена, что смогу просто подойти к Грину и поговорить с ним. Не уверена, что он захочет меня видеть. И не уверена, что смогу подобрать правильные слова.
Как-то резко слишком, да? Тогда вот так:
Черт. Это как-то слишком по-девчачьи. А я давно уже не девочка. Правда, забываю, сколько мне лет. Чуть за сорок. Чуть меньше сорока? Под пятьдесят? Возраст — такое относительное понятие. Сидя в ночном клубе в мини-платье, покачивая туфелькой с астрономической высоты шпилькой, я чувствую себя на восемнадцать. Или даже на шестнадцать — возраст согласия.
Давайте еще раз попробуем.