Анна Томенчук – Ее тысяча лиц (страница 49)

Демоны и преисподняя.

Иисусе.

Господи.

Этих двенадцати лет не было! Их, на хрен, не было!

Мне срочно нужно в Треверберг. Даже если я не решусь подойти к Грину, даже если не смогу найти правильных слов, я должна его увидеть. Должна! Я должна проверить, должна убедиться, что все эти годы не обманывала себя. Что пряталась в десятках мужчин, на самом деле убегая не от одиночества, а от одного конкретного мужчины, которого так и не смогла забыть. Несмотря ни на что.

Меня трясет от нервного напряжения, и голову сковывает привычный огненный обруч чистой боли. Ноги подкашиваются, я падаю на колени и врезаюсь рукой в нож, чье идеально заточенное лезвие тут же разрезает ладонь. Но это ничто по сравнению с тем, что творится в голове. Я снова переживаю свой маленький личный взрыв вселенной, первородный и сокрушительный. Мигрени лишь усиливались год от года, но раньше приступы быстро проходили. Сегодня явно не тот случай. В глазах темнеет, и я ложусь на пол, вдавливая ладони в глазницы, чтобы хоть как-то перенаправить эту невыносимую сенсорную перегрузку. Я ничего не слышу, в ушах шумит, кровь заливает лицо.

А потом кто-то берет меня за плечи.

— Анна? — чужим голосом спрашивает он. Не помню его имени.

Я отчаянно трясу головой, и ноги снова подгибаются.

— Позвони Кристиану, номер у телефона.

Он опускает меня на диван, что-то бормочет, но звонит. Я думаю о том, что испачкаю мебель, пытаюсь концентрироваться на этом, но не получается. Виски пульсируют, а глаза, кажется, сейчас взорвутся и вытекут горячими потоками. Любовник возвращается.

— Что мне сделать? — Даже сквозь боль я различаю истеричные нотки.

— Дай мне полотенце и уходи! — рычу я.

Некоторое время спустя

Кристиан появился в особняке так естественно, как будто не было этих пяти лет. Я уже успела прийти в себя, хотя голова еще болела. Меня долго и мучительно тошнило в туалете, потом я сидела под душем, надеясь, что вода снимет боль, а теперь ждала его на кухне, бестолково сжимая полотенце раненой рукой.

Бывший муж подошел ко мне. Я с трудом взглянула на него. Выгляжу, наверное, чудовищно. Он молчал, и это молчание было значительно красноречивее упреков и вопросов. Он мог бы спросить, какого черта ему звонил посторонний мужик. Мог бы спросить, какого черта он вообще мне понадобился — мы давно разведены. Мог бы бросить в меня оскорблениями. Но он молчал и этим молчанием говорил намного больше.

Меня начало трясти. Неловко обхватив себя руками, я смотрела в столешницу, не рискуя поднять на него глаза. Боль утихала. От одного его присутствия утихала. Я чуть не упала, когда Крис коснулся моего плеча. Наши взгляды встретились. В его взоре плескалось серебро.

— Анна, в чем дело? — негромко спросил он.

В его прикосновении не было интимности. Во взгляде не было вызова. Только усталость. И застарелая боль. Боль, вечная боль. Такая же мучительная, как моя. Только у меня болела голова. А у него душа. Сердце. Я нанесла ему смертельную рану. Но только так он получал возможность жить. Подальше от меня. Тогда, принимая решение о разводе, я думала только о том, что не могу больше смотреть ему в глаза. Меня поглощала вина. Я же рассказала ему все. Про выкидыш. Про контакт. Про то, что не достойна его. Что с самой первой встречи была недостойна. Рассказала сразу, по дороге в Париж. Он ничего не ответил. И никогда потом не возвращался к этому моменту, считая, что моя искренность на самом деле — результат стресса.

Но в тот вечер, когда Жаклин с Готье отправились в городской парк, а мы с Крисом остались одни, я налила себе вина. Выпила. И сообщила, что каждое слово, сказанное мной на пути в Париж — правда. И что я больше не могу. Обязана его отпустить.

Потом мы не разговаривали. Все документы оформили адвокаты, Кристиан одарил меня, как восточную принцессу. Прошло несколько лет, прежде чем я рискнула связаться с ним вне рабочего процесса. И ни разу не звала к себе. Не надеялась, что он придет. Но сейчас он здесь, а его рука на моем плече.

Я благодарно улыбнулась.

— Кажется, со мной что-то не так. — Я сжала голову руками.

— Мишель сказал, что ты упала и порезалась.

— Мишель? — удивилась я.

Кристиан понимающе кивнул, по его губам скользнула тонкая усмешка. И тут я заметила, что в его волосах стало чуть больше седины. Захотелось прикоснуться к ним, но я себя одернула. Мне нужно было другое. Прежде чем ехать в Треверберг, я должна знать, сколько у меня времени.

— Чем могу помочь, Анна? — спокойно спросил Бальмон, слегка наклонив голову набок, так, как будто силился рассмотреть меня с другого ракурса.

— В империи твоей семьи же есть какой-нибудь специалист по мозгам? В физиологическом плане.

Без номера

Ложь. Во спасение? Так не бывает.

Боль. Источник силы.

Насилие. Источник силы или слома — зависит только от тебя.

Ты любишь играть в кошки-мышки, я люблю, чтобы мир поворачивался ко мне лицом, а ко всем остальным — жопой.

Ты любишь соблюдать правила — я хочу быть создателем этих правил. Ты любишь искать иголку в стоге сена руками — я всегда использую магнит. Ты прячешься за масками — я срываю эти маски, показывая истинное нутро общества. Всех этих жалких никчемных людей, слабых настолько, что им страшно посмотреть в зеркало и сказать самим себе: я скотина. Всех этих людей, которые не могут встать утром и решить, что жизнь достойна того, чтобы жить, а не выживать. Всех этих людей, которых и людьми-то называть не хочется.

Общество погрязло в двуличии, лицемерии и вранье.

Разгадайте мою новую загадку. Хотя о чем это я. Была ли вообще загадка?..

Часть третья. Иногда он просто делает то, что должен

Глава первая

Марсель

Машинальным движением сунув мобильник в карман джинсов, Лорел застыла посреди маленькой квартирки секретаря Анны Перо. Первый шок прошел, и проснулось нутро матерой журналистки, которая получила уникальный шанс оказаться на месте преступления до явки полиции. Она не могла фотографировать — кадры точно изымут. Да и лишние вопросы с учетом всех данных ни к чему. Поэтому включила режим максимальной концентрации, чтобы запомнить все, что попадет сейчас в ее поле зрения.

Лорел закрутила платиновые волосы вокруг резинки, закрепив блестящую массу запасной, чтобы получился плотный пучок, сделала несколько шагов и остановилась на границе святилища Готье.

Святилища. Как еще это можно назвать? Бывшего святилища?

Несколько лет назад она чуть не рассталась с душой, когда главреду удалось получить разрешение на пребывание в течение шестидесяти секунд в аналогичном святилище Рафаэля. Старсгард потом рвал и метал, но репортаж вышел, и газету скупили за час, пришлось срочно печатать дополнительный тираж. Вот и сейчас. Почему она не взяла с собой скрытую камеру? Всегда носила, а тут допустила такую непозволительную оплошность! Она как никто должна знать, что второго шанса у журналистов не бывает. Шанс всегда один! Она и жила по этому принципу. Но почему не взяла чертову скрытую камеру? Идиотка! Какой она после этого профессионал?

Комната два на два метра представляла собой скорее чуланчик. Много полок, стол от стены к стене, стул, на котором теперь безвольно висело тело со спущенными руками, по тонким кистям и пальцам которых все еще стекала кровь.

Лорел нахмурилась. Она точно идиотка. Клиническая, без всякого флера. Профнепригодна и недееспособна. В скорую она позвонила, конечно. Но если он все еще жив, а она не оказала помощь? И что на ее месте сделал бы любой разумный человек? Разумный выскочил бы в коридор и ждал там. А журналистка, которая в профессии с отрочества, должна из этой ситуации вытащить максимум. Максимум! Забрать себе первую полосу на ближайший месяц — это ей под силу.

Эврика! Предположение, что Готье жив, объяснит — в случае, если спросят, — почему она в крови. Подтянув лямки рюкзака, Лорел перешагнула порог, стараясь не дышать (металлический запах крови разъедал душу подобно кислоте), и огляделась. С этого ракурса она увидела то, чего не было видно из соседней комнаты: на столе прямо перед креслом находился маленький алтарчик, похожий на школьную подставку под книги, выполненный из дерева, резной и почти что изящный. На нем — несколько тонких блокнотов. Листов по шестьдесят, не более. Обложки монотонные. Судя по состоянию бумаги, исписаны.

Сердце замерло.

Если это все — хранилище имени Перо, то в тетрадях то, ради чего она вообще сюда приехала! Забирать все нельзя. Забирать верхнюю нельзя. Их тут четыре. Лорел присмотрелась. Капель крови нет, пыли тоже. Он тщательно за ними следил. Она ловко вытащила средние тетради и сунула их в рюкзак, почти что с сожалением глядя на оставшиеся. Две из четырех лучше, чем ничего, ведь так?

После этого журналистка развернулась, подошла к Готье и, брезгливо изогнув губы, коснулась слегка дрожащими пальцами его шеи. Пульс не прощупывался. Сжала запястье. Тоже нет. Посмотрела на него внимательно, оценив почти что утонченную красоту парня, облагороженную смертью, и вернулась в комнату. Принялась ждать. Скоро приедет полиция (они тут расплавились на жаре и не спешат), скорая и все эти службы, которые, наверное, заставят ее продлить командировку еще на день или два. Но ничего, шеф ее отобьет.

От желания прочесть тетради прямо сейчас чесались пальцы и кончик носа. Но вместо этого Лорел достала телефон и с надеждой посмотрела на мертвый экран.