Анна Томченко – После брака. Не предают любя (страница 24)

Глава 31

Глава 31

Было настоящим чудом, что Арс не стал залупаться. Он стиснул челюсти покрепче.

– Я тебе не верю. Я тебе не верю настолько, что как только кончатся твои желания, я пошлю все к черту. Ты же это понимаешь?

– Как кончатся мои желания, ты потеряешь ко мне интерес. – Мягко улыбнулась я и погладила его по груди. – Спасибо тебе за Москву. Спасибо тебе за свидетельство о рождении. Спасибо за то, что ты можешь обезопасить меня. Правда, спасибо. Наверное, если бы все пошло не так, то я бы не выкарабкалась из боли своего брака.

– Угу. Сделала из меня таблетку и счастливая ушла. Развела, как лоха получается.

Я опустила глаза.

Вот что я ему должна была объяснить?

Что в моём возрасте, при моей картине мира, мужчина в неё явно не вписывается?

Да и не верила я ему. Арс из тех людей, что пока он не получит то, что ему желаннее всего, он не успокоится. Но как только желаемое в руках – он быстро потеряет к этому интерес.

– Через пять лет ты не вспомнишь об этом. – Произнесла я.

Мы разъехались с ним в разные стороны.

Но через полтора года шестое желание я потратила, когда Илюха попал в аварию. Причём в такую, что непонятно было, кто виноват. Но сама суть, что я не могла вырваться из Черногории, потому что у меня Макс заболел ротовирусом и мы с ним валялись в больнице, приводила меня в ужас. Поэтому я написала на номер, который не затихал все это время.

«Шестое желание, Ворошилов. У меня сын попал в аварию. Два участника. Сын депутата. Мне страшно, что вся эта история обернётся чем-то ужасным для Илюхи. Помоги, пожалуйста».

Арс перезвонил тут же, и я взяла трубку.

– Где это было?

Я тогда встала с кровати, обложив Макса подушками, и прошла в коридор.

– Пересечение Пархоменко и Пушкина. Илюха трезвый. Все нормально. Там просто такая ситуация, что непонятно, чего кто хочет, и всю вину вешают на моего.

– Фамилия второго участника. – Деловито и слишком собрано, без соплей и истерик, произнёс Ворошилов.

Я быстро назвала.

Илья уверял меня, что он сам во всем прекрасно разберётся, но у меня были связаны руки – я не могла бросить младшего сына в Черногории и самой лететь разбираться и проверять, как у меня старший. И это доводило меня до истерики.

– Я тебя услышал. – Холодно бросил Ворошилов и кинул трубку.

И когда после этого разговора первый звонок прозвучал через два дня, я подняла трубку.

– Я все решил. С Ильёй встретился, все обсудили. Ничего не будет. Да, там хотят суд, но это вообще последнее, о чем тебе стоит беспокоиться. Как мой ребёнок?

Я расплакалась.

– Арс, прости, но это не твой ребёнок.

– Олеся, прекрати. Прекрати меня за нос водить. Ты мне все жилы вытянула, кости вывернула. Ни жрать не могу, ни спать не могу, ни трахаться не могу. Я ничего не могу.

– Помоги моему сыну. Это же ты сделать в состоянии?

– Олесь, да не в этом дело. А элементарно в том, что ты жестокая. Ты настолько жестокая, что в своём страхе даже не понимаешь, что творишь.

Через два месяца я купила новую машину себе, но гонял на ней Илья. И вроде бы все утряслось.

И под какофонию звонков от Ворошилова я прожила последние года. Он держал своё слово. Держал так крепко, что я понимала – он меньшее из зол.

И вместе с тем у меня внутри был какой-то гарант того, что ничего не будет, пока я этого сама не позволю. И в какие-то моменты отчаянно больно становилось от того, что Макс рос, и когда мама смешно спрашивала, в кого он такой у нас крутой, я тихо отвечала – в папу, но не уточняла, в кого. Хотя в душе я понимала, что он копия своего отца. И плевать, что я потом скажу свекрови. Точно плевать.

Поездка в Москву обернулась для меня чем-то большим, чем просто разрешением вопросов, которые у меня были. Поездка в Москву подарила мне самого чудесного ребёнка на свете – моего Максима: шебутного, любознательного, отзывчивого, безумно открытого всему миру.

И проснувшись рано утром в своей квартире дома, я лежала и смотрела на младшего сына. Смотрела на то, как он во сне хмурит брови, и на то, как он сладко тянется, когда я целую его то в плечико, то в носик. И как он распахнутыми от восхищения глазами глядит на сестру, на брата и просится обратно в Черногорию.

Москва подарила мне новую жизнь. Москва подарила мне настолько большее, что я даже благодарить не знала, как Господа за это. Хотя подозревала, что Господь руками другого человека все свои дары вручил мне.

Проснувшись после тяжёлого, затяжного сна, наполненного, напичканного воспоминаниями, я была разбитая. Тяжело передвигалась по квартире и не реагировала на то, как Илюха и Крис переговариваются о том, что появился Ворошилов. Я подозревала, что они все прекрасно давно поняли, но из уважения ко мне и знания о том, что меня эта тема покусывала за бочок, молчали два хитрожопых старших ребёнка.

Каша была на воде, и Макс недовольно хмурился, размазывая овсянку по тарелке. У меня оставалось не так много дел дома. Я планировала разрешить их в ближайшее время, чтобы не мозолить глаза никому.

Но только после обеда хриплый голос на том конце провода подписал мне приговор.

– Твои желания кончились. Я хочу видеть своего сына.

Глава 32

Глава 32

Пётр

Я швырнул трубку и посмотрел на сбитые костяшки пальцев.

Приехать в отделение.

Вот гнида, гнида, какую только поискать, этот Ворошилов.

И ведь самое что интересное, как он так умудрился?

Я почти был уверен, что он все мне врал, ему для чего-то нужна была эта драка.

Только для чего — я не понимал.

И вообще все эти его пасквили, которые он мне пихнул в лицо…

Вот гнида, у меня других слов даже не находилось, и этот человек был рядом со мной на протяжении долгих лет. Этот человек, которому я доверял не только свои бабки, но и достаточно часто свою жизнь в плане того, что кто мне ещё сможет гарантировать те или иные премиальные условия по сделкам, как не Ворошилов?

Нет, я понимал, что в отделение заскочу. Если этот паразит умудрился ещё выцепить съёмку с камеры наблюдения, которая была во дворе, то тогда понятно, что вариантов то особо у меня нет. Но ведь тогда выходило, что не все так просто, правда? Тогда ведь выходило, что он действительно Олеську в Москве черт пойми как развлекал.

И от этого почему-то жгучая злость поднялась со дна души.

В момент, когда мы разводились с Олесей, я ей говорил о том, что любовь ушла. Да, любовь в том плане, что влечение, страсть, что-то вот такое вот более приземлённое, что ли, пошляцкое. Оно все исчезло, но другая любовь, которая заключалась в заботе, в нежности, в благодарности, в отзывчивости она у меня никогда не исчезала, поэтому я не хотел разводиться, поэтому мне было тяжело отпустить Олесю.

Почему, когда одна часть любви угасает этого никто не понимает.

Невозможно хотеть одну и ту же женщину на протяжении двадцати, тридцати, сорока лет. Это нормально, что в какой-то момент получится так, что что-то эротическое в отношениях исчезнет, но это не говорит о том, что в этот же момент исчезнет и что-то глобальное, что-то безумно важное.

Олеська мне двоих детей родила, и, наверное, третьего. Только я все никак не мог определиться по срокам и нормально посчитать. Если она уходила от меня беременной, то как ни крути, там должна была появиться пометка о том, что это мой ребёнок, но нет. А я мог голову дать на отсечение, что Олеся не из тех баб, которые после развода прыгают в чью то другую койку.

Нет, на одном из последних заседаний она была похожа на серую моль, и мне отчаянно больно было смотреть на неё. Ведь я же с ней пытался договориться. Я же пытался объяснить ей, что я её не бросаю, что я хочу сохранить, то, что у нас сейчас есть, что у нас может появиться в будущем, но нет, Олеся своей упёртостью была похожа на барана, ни черта не видела. И после того, что вывалил на меня Ворошилов, я уже вообще не знал, о чем думать, на что надеяться и как к этому ко всему готовиться.

Но слава Богу, Ворошилов был не единственным моим юристом у меня. Если честно, их целый взвод, потому что-то один, то третий, то пятый, то десятый, кто-то по корпоративному праву, другой по международному, а Ворошилов он всегда привлекался на самые значимые сделки, на что-то безумно важное. Он был моим личным юристом.

Почему-то вспышками в памяти всплывало то, как буквально лет десять назад в каком-то баре Арс хлопал меня по плечу.

— Да ты не ссы, Петруха, мы с тобой выкарабкаемся из любого…

То есть насколько надо быть бесчестным, чтобы после такого лезть под юбку к моей жене.

Я психанул и позвонил Гончарову. Он был как раз-таки связан с уголовкой.

— У меня беда, — медленно произнёс я в трубку.

— Что случилось?

Я вкратце обрисовал ситуацию и уведомил, что меня ждут для диалога.