Анна Тивен – Я вижу вас насквозь (страница 12)

Я резко обернулась. Женщина стояла у своей койки, прислонившись к стойке и криво усмехаясь.

– Мои деньги пропали, – голос дрогнул, но я старалась говорить ровно.

– Ну, может, ветер унес, – хмыкнула та и отвернулась, будто разговор исчерпан.

Я знала, что ветер здесь точно ни при чём. Я почти не сомневалась, куда исчезли мои накопления. Но доказательств не было, а значит, и предъявить ничего нельзя.

В груди горело чувство беспомощности и злости, но я заставила себя промолчать – открытый конфликт мог обернуться еще большими неприятностями.

Утро я начала не с работы, а с решимости.

Вместо того чтобы сразу отправиться в вольеры, я направилась в кабинет к старшему смотрителю.

– Чего тебе, Инга? – он поднял голову от груды документов, щурясь.

– У меня пропали деньги, – я сказала прямо, хотя голос всё равно дрогнул. – Накопленные за несколько месяцев. Я уверена, что их украли.

Смотритель нахмурился, откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

– Ты уверена или просто думаешь?

– Доказательств нет, но я знаю, кто это сделал, – сжала я пальцы в кулаки. – С тех пор, как в бараке поселили новенькую, всё пошло наперекосяк.

Он какое-то время молча меня разглядывал, потом вздохнул.

– Жди здесь, – коротко бросил он и вышел из кабинета.

Минут через пять он вернулся уже с двумя помощниками.

– Пошли, – сказал, глядя на меня.

Мы направились к бараку. Новенькая, заметив нас у входа, моментально выпрямилась на своей койке и сложила руки на груди, пытаясь придать себе вид безразличия.

– Что за визит? – она подняла подбородок, но в голосе звякнула тревога.

– Проверка, – холодно ответил смотритель. – У нас тут воровство.

Он кивнул помощникам, и те начали методично перетряхивать вещи. Я стояла у двери, сжав руки так, что побелели костяшки.

Новенькая пыталась язвить:

– А может, у кого-то просто память дырявая?

Но на её лице всё-таки мелькнуло беспокойство, когда один из помощников, откинув матрас, достал из-под него небольшой холщовый мешочек.

– Это что? – голос смотрителя стал особенно тихим, опасным.

Мешочек он развязал прямо при всех. На ладонь высыпались серебряные монеты. Я узнала каждую царапину на них – мои деньги.

– Это мои, – тихо сказала я, и тут же новенькая вспыхнула:

– Подбросили! Это не моё!

– Не смеши, – отрезал смотритель. – Я таких “подбросов” за свою жизнь сотни видел. И это точно не твои деньги, при тебе не было ни монетки по прибытии.

Он передал мешочек мне и обернулся к помощникам:

– Таких в тихий барак нельзя. Собирайте её вещи. Сегодня же переселить к мужикам на дальний барак. Там её характер быстро поправят, – бросил он помощникам. – И отправляйте её в шестой загон.

В бараке повисла тишина. Даже новенькая перестала возмущенно шипеть – в глазах мелькнул испуг. Все знали, что шестой загон считался самым опасным местом питомника. Там держали самых буйных и опасных животных.

– Вы не имеете права! – выкрикнула она, но её уже под руки подняли помощники.

– Это решение за тобой, – хмуро ответил смотритель. – Не украла бы – не сидела бы там.

Я наблюдала, как её выводят. Внутри у меня было странное чувство – смесь облегчения и тревоги. Облегчение, потому что в бараке наконец-то воцарится тишина. Тревога, потому что шестой загон – это почти приговор, и хоть новенькая и доставила мне немало проблем, всё же она была человеком… пока что.

Дверь за ними захлопнулась, и я осталась одна в пустом бараке, сжимая в руках мешочек с деньгами.

Через несколько дней, в общей столовой, я сидела за своим обычным местом у стены, стараясь не ввязываться в разговоры. Шум стоял привычный – стук ложек, звон мисок, вполголоса обменивались новостями. Но одно слово вдруг зацепило мой слух – “шестой загон”.

– …говорю тебе, сам видел, как вытаскивали, – вполголоса сказал мужчина за соседним столом. – Даже опознать было трудно.

– Жвалокрыл? – уточнил кто-то.

– Да. Похоже, сама влезла, куда не следовало. Не вернулась со смены, нашли только клочья одежды.

Я опустила взгляд в миску с похлебкой. Я не спрашивала, о ком речь – и так было понятно. Моя бывшая соседка, воровка, с которой мы едва не сцепились, теперь мертва.

Разговоры стихли, кто-то перешёл на шутки, кто-то начал обсуждать распределение на завтра. А я всё сидела, медленно перебирая ложкой жидкость в миске. Чужая смерть не должна была вызывать во мне эмоций – здесь, в питомнике, это было обыденностью. Но неприятный холодок всё же пробежал по спине.

“Шестой загон” ещё раз прозвучало у меня в голове. Это место действительно не прощало ошибок.

Глава 12

Спустя чуть больше года, я чувствовала себя более уверенно в этом питомнике. Я уже не та, что когда-то робко пряталась в ворот рубашки и шарахалась от каждого рыка.

Теперь мои шаги по грязным тропинкам питомника были уверенными, тяжёлыми. За плечами болтался набор инструментов – длинная петля на шесте, мешки с мясом, щипцы, пара капканов и тонкий железный прут для подстраховки.

Я знала своих подопечных поимённо – не те глупые клички на табличках, что писали старшие, а настоящие имена: Шрамник, Хромая Бестия, Скул, Бледник.

Я различала их голоса в общем хоре воя и рычания, знала, чей вой сегодня особенно хриплый – значит, простудился, надо подсыпать в корм кислую настойку. Кто сидит слишком тихо – возможно, вынашивает в себе нечто хуже обычной болезни.

Работа стала рутиной. Кормить – с палкой в одной руке и острыми глазами, потому что иногда зверь нападал молча, резко, без предупреждения. Чистить клетки – быстро, почти не думая о гнили под когтями. Обрабатывать раны, если существо еще годилось для коллекции. Если нет – докладывать старшему, и клетка пустела на следующий день.

Я научилась не привязываться.

Только иногда, ночью, лёжа на прогнувшихся нарах, я слышала, как кто-то из зверей скребёт когтями по прутьям клетки – в одном и том же ритме, в одном и том же месте.

Лицо у меня стало резче, взгляд – тяжелее. Моя кожа потемнела от солнца и грязи, руки покрылись шрамами – следами от когтей, укусов, ожогов ядовитых слюней.

Но я была жива.

И не просто жива – я стала частью этого места. Смотрительницей.

Когда очередной новичок, ещё грязный и дрожащий, впервые ступил на территорию питомника, я стояла в стороне и наблюдала.

Парень был молод – слишком молод для этого места, лет шестнадцать-семнадцать на вид. Худой, с вытаращенными глазами, он держался за свой жалкий мешок с вещами так, словно тот мог его защитить.

Я стояла, прислонившись к столбу, скрестив руки на груди. На мне была старая куртка, вся исполосованная шрамами и заляпанная пятнами, которые уже ничем не отстирать.

Старший смотритель коротко кивнул мне:

– Инга, твой новенький. Вводи в курс.

Я молча подошла. Новичок вжался в стену, глядя на меня как на дикого зверя.

Я протянула ему швабру – толстую, с обмотанным железной проволокой черенком.

– Клетка четвёртая, северный ряд.

– Ч-четвертая? – голос у парня дрожал.

Я кивнула.

– Да. “Шипоклык”. Сегодня он спокоен. Возможно.

Я видела, как он сжал пальцы на древке так сильно, что костяшки побелели.