Анна Тивен – Я вижу вас насквозь (страница 11)

Змееловка, к слову, не попробовала – лишь воровато потянулась к ведру, а он легко ее отодвинул, не причинив вреда.

К концу утренней работы я поймала себя на том, что впервые за день смотрела на него не через призму вчерашнего страха. Да, в нём всё ещё была та внутренняя тяжесть, но движения были уверенными, спокойными, а взгляд – скорее сосредоточенным, чем хищным.

Когда мы вернулись к бараку, он вдруг сказал:

– Ты, наверное, думаешь, что я опасен.

Я чуть замерла, но честно кивнула.

– Может, и правильно думаешь, – ответил он тихо. – Но не для тебя. Я Озар, а ты Инга, я знаю.

И, не дожидаясь реакции, прошёл внутрь, оставив меня с неожиданно тёплым чувством… и ещё большим количеством вопросов.

Как странно в этом мире с именами. Я заметила, что почему-то не каждый считает правильным называть свое имя, в основном представляются должностями. Например, имени старшего смотрителя я не знала до сих пор.

Прошло чуть больше трёх недель с того дня, как новенький появился в питомнике.

Я уже успела привыкнуть к его присутствию – к тому, что утром я просыпалась под звук скрипа его сапог у порога, а вечером слышала, как он негромко перебирает дрова в печке. С ним барак перестал казаться таким пустым, да и ночи были спокойнее – кто решится сунуться к бараку, где живет мужчина с его репутацией?

Но в один из рабочих дней старший смотритель вызвал меня к себе в конторку.

– Ну что, поздравляю, будешь теперь опять одна жить, – сказал он, даже не глядя на меня, занимаясь какими-то бумагами. – Твой сосед заплатил за отдельное помещение. Перевожу его в малый домик у северного загона.

Слова застряли у меня в горле. Я только кивнула, стараясь не показать, что новость застала меня врасплох.

Вечером он собрал свои немногочисленные вещи – аккуратно, без суеты.

– Видимо, мне повезло, – сказал он, закидывая холщовый мешок на плечо. – Но не думай, что избавилась от меня. Буду навещать.

Я попыталась улыбнуться, но получилось слабо.

Когда он ушел, тишина вернулась в барак – густая, как пыль в солнечном луче. Казалось, стены стали шире, а ночи длиннее. И вместе с облегчением от того, что я снова сплю одна, пришло странное ощущение… что теперь в этой тишине чего-то не хватает.

За следующие месяцы через питомник прошло ещё несколько новеньких.

Кто-то попадал сюда за долги, кто-то за мелкие кражи, кто-то просто не смог выплатить штраф и отрабатывал трудом.

Они приходили настороженные, но быстро втягивались в распорядок: кормежка зверей, чистка вольеров, помощь смотрителям. Никто из них не вызывал у меня того беспокойства, которое я почувствовала в первый раз, когда оказалась в одном бараке с человеком, совершившим убийство.

Обычно новенькие жили в соседних бараках, и общение ограничивалось коротким “привет” по утрам или обменом парой фраз во время работы. Ни вражды, ни стычек – все слишком уставали к вечеру, чтобы искать себе проблемы.

Жизнь в питомнике вошла в привычное русло: звери, запах сена, скрип ворот и редкие шумные визиты вольерщиков, когда нужно было перегнать животных в другой загон.

Глава 11

Всё началось с вибрации пола.

Я тогда как раз шла вдоль северного ряда, с мешком дохлой птицы на корм. Мои шаги глухо отдавались в бетонных плитах, и сначала я подумала, что просто устала.

Но через секунду затряслись решётки.

Твари в клетках завозились, завыли – не так, как обычно, а пронзительно, с паникой в голосах. Даже самые тупые мутанты прижались к дальним стенкам своих вольеров, прячась.

Старший смотритель заорал на весь коридор:

– Тревога! Все – к восточным вольерам! Шестая клетка – прорыв!

В животе у меня что-то оборвалось. Я рванула туда, где уже собирались работники.

В проходах творился хаос: грязь, разбитые кормушки, ошмётки вонючей слизи. Кто-то вытащил дротики с усыпляющим ядом, кто-то – длинные рогатины для удержания.

Я увидела пролом в стене шестой клетки – куски бетона были вырваны наружу, как будто их сожрали изнутри.

От пролома вела полоса серого налета, словно тварь разлагала камень только своим телом.

– Что там было? – спросила я, почти не надеясь на ответ.

– Ползень, – коротко бросил кто-то. – Кислотная форма. Недоросль. Уже не недоросль, видимо.

Питомник взвыл сиреной – старой, заржавевшей, надрывной.

Свет в коридорах мигнул и погас.

Твари в клетках заорали. Где-то ударили двери.

Я судорожно сжала древко своей рогатины, стоя спиной к стене. Всё во мне кричало “бежать!”, но ноги не слушались.

И тогда я увидела “Ползеня”.

Он вылезал из пролома, блестящий, покрытый слизью, будто вылепленный из чёрного масла. У него не было лица – только сплющенное подобие рыла, усеянного крошечными щупальцами.

Земля под ним шипела, как в кислотном дожде. След, который он оставлял, курился едким паром.

Твари в клетках стонали и плакали, забившись в углы.

Старший заорал:

– Перехват! Перехват! Держите коридор!

Я не помнила, как кинулась вперёд. Только жар в груди, только тупая мысль: “если сейчас побежит – он всех сожрёт”.

Дротики летели мимо. Один смотритель споткнулся и упал. “Ползень” скользнул к нему, и человек захрипел, когда ноги его обожгло до костей.

Я наотмашь ударила рогатиной по существу. Древко затрещало, но на миг тварь отшатнулась. Этого хватило. Другие успели подбежать, облепили монстра, вонзая усыпляющие шипы. Он завыл – странным, пузырящимся звуком – и осел, тая, словно потёк.

Тишина наступила внезапно, как обухом по голове.

Они стояли посреди разоренного коридора, среди дыма и вони, тяжело дыша, словно после боя.

Кто-то хрипло засмеялся. Кто-то рухнул на пол.

Я смотрела на обгоревший след, оставленный телом “Ползеня”, и впервые за всё время в питомнике почувствовала не страх – а злость. Яростную, холодную.

Никто не спасёт. Никто не пожалеет. Только ты сам – или ничто.

И в этом осознании я вдруг нашла странное, дикое утешение. Все сама, всегда одна, и надеяться можно только на себя, зато я знаю, что я себя не подведу.

Покой, к которому я уже успела привыкнуть за прошедший месяц после прорыва “Ползня”, нарушился в один из хмурых зимних дней.

В барак привели новенькую – женщину лет тридцати с чем-то, худую, с острым лицом и прищуренными глазами, которые бегло осмотрели помещение, а потом остановились на мне с откровенной неприязнью.

– Что, живёшь тут как у себя дома? – хмыкнула она, бросив на соседнюю койку потрепанный мешок с вещами.

– Это общее жильё, – спокойно ответила я, решив не поддаваться на провокацию.

– Общее, значит, – в голосе женщины прозвучала издевка. – Ну посмотрим, как ты тут заживешь теперь.

С того дня напряжение в бараке можно было резать ножом. Новенькая вела себя так, словно я чем-то испортила ей жизнь еще до знакомства. Она демонстративно шумела по утрам, роняла вещи, “случайно” загораживала проход, а иногда отпускала колкие фразы в духе “понаехали тут…”.

Я старалась держаться подальше, выполняла работу и возвращалась, когда была уверена, что соседка занята где-то снаружи. Но чувство, что в собственном бараке теперь нельзя расслабиться, прочно поселилось у меня внутри.

День выдался тяжёлый – с утра до позднего вечера я работала в питомнике, чистила клетки, таскала мешки с кормом и помогала ухаживать за больными животными. Вернувшись в барак, я мечтала только о том, чтобы поужинать и завалиться спать.

Но, откинув матрас, где под тонкой доской лежал мой небольшой свёрток с накопленными монетами, я замерла. Пусто. Ни одной монетки.

Сердце ухнуло вниз. Я ещё раз проверила – вытащила доску полностью, заглянула в щели, даже подняла матрас целиком. Ничего.

– Что-то ищешь? – раздался за спиной тягучий голос новенькой.