Анна Светлова – Последний свидетель (страница 2)

– С вами всё в порядке? – голос Марии доносился словно издалека.

Я моргнул, и мир встал на место. Она смотрела на меня с тревогой, прижимая папку к груди ещё крепче.

– Да, просто… долгая дорога, – солгал я, потирая висок. Под пальцами пульсировала вена – быстро, как у загнанного зверя. – Да ещё этот запах.

Женщина кивнула, но её взгляд оставался настороженным.

– Давайте я покажу вам дом, – предложила она, направляясь к широкой деревянной лестнице.

Я кивнул и следовал за ней. Старинная мебель, укутанная белыми чехлами, как покойники в саванах. Тяжёлые бархатные шторы цвета запёкшейся крови. Камин с резным обрамлением: лица химер смотрели из камня мёртвыми глазами, а их оскаленные пасти, казалось, шептали что-то неслышное.

– Предыдущие владельцы оставили почти всю обстановку, – сообщила Мария, и её слова эхом отразились от стен. – Если что-то будет вас тяготить – можете избавиться от этого.

Я провёл рукой по спинке кресла – кожа потрескалась, но под пальцами она была тёплой.

– Нет, всё… как надо, – сказал я, и собственный голос прозвучал странно.

– Что привело вас именно в наши края? – спросила Мария.

– Нет, никогда, – покачал я головой.

Когда мы поднялись на второй этаж, меня словно магнитом потянуло к одной из дверей. Рука предательски потянулась к медной ручке, потемневшей от времени и прикосновений – как будто знала её.

Не открывая двери, я сказал:

– Это кабинет?

– Да, откуда вы знаете? – спросила женщина.

– Не знаю, – честно ответил я. – Просто… пришло в голову.

Я повернул ручку – она поддалась легко, словно ждала именно моего прикосновения. Дверь распахнулась, являя комнату-призрак, точную копию той, что уже давно жила в моей голове.

Большое окно от пола до потолка – за ним виднелись тёмные воды озера. Массивный дубовый стол у окна, на столешнице – круги от стаканов, словно кто-то совсем недавно сидел здесь, пил и смотрел в окно. Книжные шкафы вдоль стен, заполненные томами в кожаных переплётах.

В воздухе висел запах чернил и старой бумаги, смешанный с ароматом табака.

– Здесь хорошо думается, – сказала Мария Викторовна.

Я подошёл к окну и положил ладони на подоконник. Камень обжигал холодом, но под пальцами я различал что-то еще – неровности, царапины.

– Я… пожалуй, мне пора, – пробормотала риелтор, избегая смотреть мне в глаза. Она протянула мне папку с документами. – Здесь все бумаги и ключи. Если возникнут вопросы, звоните.

– Вы не останетесь? – я не мог скрыть удивления. – Я думал, мы обсудим детали…

– Извините, срочный вызов, – она проговорила это быстро, почти не глядя на меня, и поспешно отступила к лестнице. – Всё найдёте в папке, – бросила она через плечо. – Бумаги, контакты… всё

Я проводил женщину до двери, наблюдая, как она идёт к своей машине, ни разу не обернувшись. Её силуэт растворился в серой дымке, а цокот каблуков затих, словно она уходила в небытие.

Когда машина умчалась, оставив за собой лишь клубы пыли, я захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Массивное дерево было холодным даже сквозь пальто, и я почувствовал, как холод проникает под кожу.

Дом накрыла мёртвая тишина. Она словно давила на меня, проникая в сознание и заглушая все мысли. Но это была не просто тишина – она жила, дышала, наблюдала. Её нарушали лишь мерное тиканье старинных часов где-то в глубине дома – «тик-так, тик-так», словно билось чьё-то сердце, – и отдалённый шум волн, разбивающихся о скалы внизу.

«Дом на обрыве».

Эта фраза возникла в сознании сама собой и отозвалась эхом в пустых комнатах моей памяти.

Мой взгляд упал на небольшую фотографию в простой деревянной рамке, стоящую на комоде в холле. Стекло было покрыто тонким слоем пыли, но изображение проступало сквозь неё.

С пожелтевшего от времени снимка на меня смотрел мужчина в форме капитана и молодая женщина в светлом платье. Они стояли на фоне этого самого дома – того же крыльца, тех же окон, того же плюща, оплетающего стены. А мужчина и женщина…

Сердце пропустило удар. Я вгляделся в лицо женщины и чуть не задохнулся. Что-то неуловимо знакомое было в каждой чёрточке, в каждом изгибе губ, словно это лицо – давно забытый сон.

Я знал эти глаза, знал, как они смеются, как плачут, как смотрят на меня в темноте перед сном. Но это было невозможно. Я был уверен, что никогда её не встречал.

Дрожащими пальцами я перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «Ирина и Павел. Лето 1953 года».

Моя Ирина?

Имя ударило током. Я зажмурился, и перед глазами вспыхнули обрывки – её смех, её руки, её волосы, развевающиеся на ветру. Запах её духов – ландыш и что-то ещё, тёплое, домашнее.

«Это всего лишь совпадение. Моя Ирина умерла в прошлом году. А эта… эта Ирина жила в пятьдесят третьем».

Внезапный порыв ветра ударил в окно, как кулак. Где-то этажом выше раздался сухой, похожий на выстрел, хлопок двери. Я вздрогнул и выпрямился, роняя фотографию. Она упала на пол, и стекло треснуло – тонкая трещина прошла прямо по лицу женщины.

– Просто старый дом, – вслух произнёс я, но голос звучал неубедительно. – Просто усталость и разыгравшееся воображение.

Но где-то внутри, я уже знал – это не просто так. Дом знал меня – знал мои шаги, мой запах, биение моего сердца. И, что более тревожно, я каким-то образом знал этот дом.

1.3

Утро третьего дня встретило слепящим солнцем. Словно с Тихозёрска сорвали серую пелену и швырнули её в воду. Я стоял на террасе, сжимая в ладонях обжигающую чашку, и не верил собственным глазам. Туман отползал к горизонту, как побитая собака, обнажая мир, что до сих пор скрывался от меня.

Терракотовые крыши пылали в золотых лучах, изумрудная зелень садов дышала влажной свежестью после ночного дождя. Лазурная полоска воды манила покоем, которого я так жаждал. Впервые за долгие месяцы бегства я почти поверил, что смогу здесь забыться.

Может, призраки прошлого, наконец, оставят меня в покое?

Хрупкое утреннее безмолвие разорвал резкий стук в калитку. Кофе дрогнул в чашке и расплескался на столе.

Я спустился по каменным ступеням, ещё хранившим прохладу ночи, и увидел её. У ворот стояла пожилая женщина. В руках плетёная корзина, накрытая клетчатым, в мелкий красно-белый квадратик, полотенцем. Ей было за семьдесят, но спина оставалась прямой, а карие глаза сверкали острым умом. Седые волосы были собраны в безупречный пучок – ни единой выбившейся пряди.

– Доброе утро, – её улыбка согревала, как свежий хлеб из печи. – Я Лидия Степановна, ваша соседка. Решила познакомиться. Весь город гудит – у дома капитана появился новый хозяин.

– Очень приятно. – ответил я. – Я Павел Рахманов.

При звуке моего имени лицо женщины изменилось. Улыбка окаменела, превратившись в восковую маску. В глазах мелькнула смесь удивления и страха.

– Павел, – произнесла она моё имя, словно пробуя отраву. – Какое… совпадение.

– Простите? – удивлённо протянул я.

Лидия Степановна встряхнула головой, словно прогоняя наваждение. Маска дружелюбия вернулась на место.

– Ничего, ничего. – Голос дрогнул. – Просто… прежнего хозяина тоже так звали. Но это было давно. Очень давно.

Она протянула корзину. Я почувствовал тепло домашней выпечки, смешанное с ароматом ванили и корицы.

– Вот, возьмите. Пирожки. С капустой, с яблоками…

Голос её звучал натянуто, словно она заставляла себя говорить о повседневном.

– Может, зайдёте на чай? – предложил я, надеясь вытянуть из неё, что за скелет спрятан в шкафу этого дома.

– В другой раз, – она отступила на шаг. – Сегодня дел много. Но вы заходите как-нибудь вечером, если не испугаетесь – расскажу про Тихозёрск. Здесь каждый камень… помнит свои секреты.

Уходя, Лидия Степановна обернулась. Она шла быстро, почти убегала, и шаль соскользнула с плеч, но женщина не остановилась поправить её.

После обеда я решил исследовать город. Солнце выбелило Тихозёрск, превратив его в фальшивую декорацию к сказке.

Я спускался по мощёным улочкам, где каждый камень был отполирован тысячами шагов, разглядывал дома с резными наличниками – деревянными кружевами, почерневшими от времени и солёных ветров.

В палисадниках пылали последние осенние цветы – георгины цвета запёкшейся крови, хризантемы, жёлтые, как старое золото. Я спускался по извилистым улочкам, разглядывая маленькие лавки с выцветшими от времени и ветра вывесками.

Городок оказался крошечным – словно детская игрушка, забытая великаном на берегу. Несколько улочек сбегали к воде извилистыми тропинками, центральная площадь с облупившейся колокольней зияла пустотой, а в маленьком порту качались рыбацкие лодки.

Но что-то в этом городке цепляло за душу, что-то болезненно знакомое. Каждый дом хранил свою тайну, каждый поворот обещал что-то вспомнить. Это ощущалось кожей, каждой клеткой тела.

Местные жители встречали меня взглядами – не враждебными, но пронзительными. Некоторые сухо кивали, другие перешёптывались за спиной, и я слышал обрывки фраз: «…из Москвы… жена умерла… в том самом доме поселился…»