Анна Светлова – Последний свидетель (страница 4)

Она резко вскинула голову, словно почувствовала мой взгляд и посмотрела прямо на моё окно. Я инстинктивно отступил, прижавшись спиной к стене. Словно знает, что я наблюдаю.

Тихозерск на первый взгляд показался мне сонным озёрным городком, где единственная опасность – комары да скука. Но каждая клеточка моего тела кричала: под этой обманчивой гладью кипят подводные течения. Здесь тонут не от неумения плавать – здесь топят.

«Павел, не выдумывай, это просто совпадения, тебе нужно отдохнуть», – шептал он.

Но интуиция, мой верный, но зачастую игнорируемый советчик, била тревогу, крича, что здесь не всё чисто. Что-то зловещее скрывается за фасадом этого тихого городка.

Я ещё раз взглянул на визитку.

«Фёдор Михайлович Кузнецов. Частные услуги». Какие ещё услуги? Какие тёмные секреты скрывает этот человек?

Я сел в кресло и попытался успокоиться. Может, я просто перенервничал после переезда? Может, ищу проблемы там, где их нет?

Мой разум твердил, что всё это совпадения, игра воображения. Но запах табака и машинного масла, витавший в воздухе, никак не давал мне покоя. И этот взгляд Кузнецова… взгляд человека, который видел слишком много.

Я остался. Потому что любопытство оказалось сильнее страха. А ещё… потому что я всегда бежал навстречу опасности.

И это была моя первая ошибка в Тихозерске. И далеко не последняя.

Первая неделя практики обрушилась на меня, как снежная лавина: после затянувшейся тишины – оглушительный грохот. Я едва успел прикрепить кнопками расписание, напечатанное кривым шрифтом на пожелтевшей бумаге, к скрипучей двери, как телефон завибрировал в кармане, словно живое существо, требующее немедленного внимания.

– Алло? – в трубке раздался женский голос, надломленный, с дрожью на каждом выдохе. Голос отчаяния, пропитанный бессонными ночами и тихими рыданиями.

– Можно… можно записаться к вам? Желательно сегодня. Или завтра. Как можно скорее.

В её голосе дрожала паника – та самая, от которой люди срываются на истеричный шёпот и набирают номер скорой в три часа ночи. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Что-то, что не давало ей дышать.

К вечеру понедельника в моём ежедневнике уже значилось пять имён на ближайшие дни. Пять загадок маленького Тихозерска. Пять человек, отчаянно нуждающихся в помощи.

В Москве у меня тоже не было проблем с клиентами, но здесь… Словно весь город только и ждал появления психотерапевта, как приговорённые к смерти ждут священника. Словно все давно нуждались в последней исповеди, в возможности вывалить свои грехи и кошмары на чужие плечи.

– Марина Викторовна, проходите, – я распахнул дверь первой клиентке, стараясь излучать спокойствие и уверенность.

Женщина лет сорока переступила порог так, будто под ногами простирался тонкий лёд над бездонным омутом. Каждый шаг – проверка на прочность, на устойчивость этого нового, неизведанного пространства. На ней было выцветшее ситцевое платье, явно не по размеру, и стоптанные туфли с облупившимся лаком. Волосы, туго стянутые бухгалтерской резинкой, лишь подчёркивали болезненную худобу и измождённые черты лица. Вокруг глаз залегли глубокие тени, выдавая бессонные ночи. Взгляд метнулся по кабинету – быстро, нервно, как у загнанного зверя, ни на чём не задерживаясь. Задержался, лишь на секунду, на пыльном томике Фрейда. Что она ищет? Подтверждение своим страхам? Или надежду на спасение?

– Присаживайтесь, где вам удобно, – я кивнул на диван, наблюдая, какое место она выберет. Это многое могло рассказать о её состоянии.

Женщина опустилась на самый край дивана цвета морской волны, сжимая потёртую сумку, будто та была последней связью с реальностью, якорем, удерживающим её на плаву. От неё пахло дешёвыми духами и страхом – кислым, липким, въедливым. Этот запах я знал. Он преследовал меня в детстве, когда мама ждала отца с работы, а он всё не приходил, и в воздухе висело напряжение, готовое взорваться в любой момент. Я поморщился, отгоняя воспоминания, и собрался с мыслями. Сейчас нужно помочь ей. Забыть о собственном прошлом, сосредоточиться на её настоящем.

– Я никогда раньше… – она запнулась, облизнула пересохшие губы. Трещинки, словно карта засушливой земли, выдавали нервное напряжение. – У нас в городе не было психотерапевта. Не знаю, с чего начать.

Её пальцы теребили ручку сумки – нервно, механически, как чётки. На безымянном пальце белела полоска от обручального кольца, выделяясь на фоне грязной, неухоженной кожи. Недавно сняла. Или потеряла. Мой разум, обученный распознавать малейшие признаки лжи, уже начал работать, анализируя её жесты, мимику, запах. Но что-то мешало. Что-то в её взгляде… что-то знакомое и пугающее.

– Начните с того, что привело вас сюда, – я улыбнулся, стараясь не выдать, что заметил её мимолётный взгляд на мои руки. Искала обручальное кольцо? Что ж, для многих замужние психотерапевты кажутся более надёжными – меньше личных драм, больше эмпатии. Им невдомёк, что личные драмы – мой хлеб.

Но я-то знал: обручальное кольцо не гарантия отсутствия демонов. Скорее, маскировка.

История полилась, как вода из прорванной трубы в промёрзшем подвале. Типичная, казалось бы: конфликты с подростком-сыном, непонимание, крики, хлопанье дверями. Но в каждом слове, в каждой интонации чувствовалась фальшь. Салфетка в её руках превратилась в мокрый комок. Казалось, она пытается выжать из неё последние капли правды.

– Он совсем отдалился, – шептала она, и в её голосе слышалось эхо пустой квартиры, где давно никто не смеётся. Квартиры, пропитанной запахом затхлости и одиночества. – Раньше мы были так близки, а теперь… Вчера я нашла в его рюкзаке сигареты. «Беломор». Представляете? Четырнадцать лет, а уже курит эту гадость.

«Беломор». Сигареты моего деда. Жёсткие, как наждачная бумага. Что за подросток курит «Беломор»? Это же сигареты стариков, переживших войну. Может, он пытается казаться старше? Или пытается заглушить какую-то боль, которую ему не с кем разделить? И почему именно «Беломор»?

Я слушал, отмечая ключевые моменты, но что-то царапало подсознание острыми когтями. Её рассказ был похож на тщательно склеенный пазл, в котором не хватало нескольких ключевых элементов. В её рассказе были пробелы – чёрные дыры, места, где она спотыкалась, отводила взгляд, меняла тему, словно обходила минное поле. Профессиональная интуиция подсказывала: она говорит не всю правду. Даже не половину. Что она скрывает? И почему мне кажется, что я уже где-то это видел? Дежавю? Или просто профессиональная деформация?

– А отец мальчика? – спросил я осторожно, наблюдая, как её лицо становится восковой маской. Словно жизнь покинула её, оставив лишь хрупкую, безжизненную оболочку. В этот момент она была похожа на загнанную в угол птицу, готовую вырваться на свободу любой ценой.

Марина замерла, как лось в свете фар грузовика, несущегося на полной скорости. Её дыхание сбилось, зрачки расширились – классические признаки острого стресса. На коже выступил холодный пот. Она словно пыталась убежать от вопроса, раствориться в воздухе, но пути назад уже не было.

– Его нет, – выдавила она сквозь сжатые зубы. – Давно нет.

– Умер?

– Нет. Просто… нет.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем. За окном ветер швырял жёлтые листья в стекло – они прилипали, как мёртвые бабочки, оставляя влажные отпечатки, похожие на следы слёз.

– Знаете, – сказал я, когда Марина выговорилась, выплеснув свою тщательно отредактированную версию событий, – подростки как глубоководные рыбы – им нужно пространство и определённое давление одновременно. Слишком много свободы – потеряются в темноте, слишком много контроля – задохнутся от недостатка кислорода.

Она кивнула механически, как заводная кукла с выключенным мотором. Я видел: мои слова не проникают сквозь её броню, отскакивают от невидимого щита, словно горох от стены. Её глаза оставались мёртвыми, безразличными, как у манекена в витрине заброшенного магазина. В них не было ни отчаяния, ни надежды – лишь пустота, такая же бездонная, как колодец, из которого невозможно выбраться.

В том месте, где прячутся настоящие монстры. Где они пируют, наслаждаясь страданиями своих жертв.

– Павел Андреевич, – вдруг выпалила она, и в её голосе прозвучала лёгкая тревога, – а вы… вы никому не расскажете? То, что я здесь была? Просто… ну, понимаете, я не люблю эти разговоры за спиной.

– Конечно, нет. Это врачебная тайна.

– Даже… никому-никому?

Холодок пробежал по спине. Что за странный вопрос? Неужели её настолько заботит мнение окружающих? Хотя, возможно, в маленьком городе это и неудивительно.

– Марина Викторовна, вас что-то беспокоит? Кроме сына?

Она словно слегка вздрогнула от моего вопроса.

– Что вы, что вы, Павел Андреевич! Просто… понимаете, у нас тут все друг друга знают. И иногда, знаете, люди склонны преувеличивать и придумывать. Не хотелось бы… лишних разговоров. Она немного помялась, поправила платок на плечах. Мне показалось, что она слишком пристально смотрит на мои руки, как будто оценивает, как я реагирую на её слова. – Ну, ладно. Простите, если я показалась вам странной. Просто… накрутила себя, наверное.

Когда дверь за ней закрылась, я остался один с каким-то неясным чувством. Что-то было не так, но что именно? Её слова казались вполне логичными, но в них чувствовалась какая-то недосказанность, словно она говорила не всё. Марина Викторовна явно что-то утаивала, но что именно – понять было сложно. Может, и правда просто боялась сплетен?