Анна Светлова – Последний свидетель (страница 5)

Я подошёл к окну, чувствуя лёгкую прохладу от стекла. Внизу, у подъезда, стояла тёмная «Тойота». За рулём, окутанный дымом сигареты, сидел мужчина. Невозможно было разглядеть его лицо в полумраке, но что-то в его неподвижной позе казалось… настораживающим. Марина вышла из подъезда. Я заметил, что она слегка расправила плечи, как будто сбросила с себя какое-то напряжение. Шла ровнее, увереннее, чем когда заходила. Села в машину, не оглядываясь. Водитель завёл мотор. Машина тронулась, растворяясь в потоке редких автомобилей. А я остался стоять у окна, пытаясь понять, что же всё-таки произошло. И почему у меня такое странное ощущение, будто за мной наблюдают.

Вслед за ней пришли другие. Как мотыльки на свет, летящие навстречу гибели.

Учительница Светлана Петровна села напротив меня, сжимая в руках мятый носовой платок с вышитыми васильками. Профессиональное выгорание читалось на её лице, как эпитафия на надгробии. Глаза – два потухших фонаря в заброшенном переулке, где ветер гоняет мусор и давно никто не решается пройтись в темноте.

– Тридцать лет учила детей любить литературу, – монотонно, как заезженная пластинка, произнесла она. – А теперь смотрю на них и думаю: зачем? Всё равно вырастут и забудут. Всё равно станут как все остальные, бездушные потребители, зомбированные экранами телевизоров.

– А что изменилось? – я подался вперёд. – Когда началось это чувство пустоты? Что стало той каплей, которая погасила огонь?

Светлана Петровна замерла, уставившись в пол, словно пытаясь разглядеть там ответ на свой вопрос. Или, наоборот, скрыть от меня то, что она знает. Пальцы сжались вокруг платка так сильно, что костяшки побелели, как мел. Потом – тихо, почти неслышно произнесла:

– Не помню.

Опять эта чёртова недосказанность. Опять обрыв на самом интересном месте, словно кто-то специально вырезал кусок плёнки из фильма.

Я почувствовал, как по позвоночнику ползёт холодок. Что за эпидемия забывчивости охватила этот город?

***

Молодой мужчина – Алексей – двадцать восемь лет, но выглядел на все сорок – сидел, обхватив колени руками. Защитная реакция психики – попытка спрятаться от ужаса реальности, свернувшись в эмбриональную позу. Позу зародыша, надеющегося вернуться в безопасное лоно матери. Его взгляд был прикован к одной точке на полу, словно там была бездна, готовая его поглотить. Или портал в другой мир.

– Я просыпаюсь от собственного крика, – начал он – Каждую ночь. Крика, полного ужаса и отчаяния.

Кошмары преследовали его давно, но последние полгода превратились в настоящую пытку. Всегда один и тот же сон. Сон, который преследует его, не давая ему покоя.

Кто-то за спиной произносит детскую считалочку: «Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать…»

Оборачивается – никого. Но дыхание становится громче, ближе, словно смерть наступает на пятки, и ледяной ветер шепчет его имя. Смерть, принявшая облик детской считалочки.

– Что случилось полгода назад? – я наклонился вперёд. Мой вопрос прозвучал слишком резко, словно выстрел.

Алексей вздрогнул, словно я ткнул его раскалённым прутом, и запах страха в кабинете стал почти осязаемым.

– Ничего особенного. Обычная жизнь, – пробормотал он, но его тело кричало об обратном. Он дрожал, как осиновый лист на ветру, готовясь сорваться и упасть в бездну.

Ложь. Его зрачки расширились, как у наркомана под кайфом, кадык судорожно дёрнулся, словно он пытался проглотить правду, но она застряла в горле костью.

– Алексей, кошмары не берутся из пустоты, – я говорил медленно, отчеканивая каждое слово. – Что-то их запустило. Что-то конкретное. Какое-то событие, какое-то воспоминание.

– Может, просто… переутомление на работе? – он избегал моего взгляда, словно боялся, что я увижу в его глазах отражение его кошмаров. В его глазах я увидел только страх и отчаяние.

Он работал в местном лесхозе. Знал каждую тропинку в окрестных лесах, каждое дерево, каждый овраг. И именно лес снился ему в кошмарах. Лес, полный теней и ужасов, где кто-то охотится на него. Лес, который стал для него символом смерти.

Я смотрел на него и чувствовал, как пазл медленно складывается в моей голове. Марина с её ложью о сплетнях. Светлана с её внезапной амнезией. Алексей с его лесными кошмарами. И над всем этим – тень чёрной «Тойоты» и холодные глаза Фёдора Кузнецова. Связующее звено.

Что они все скрывают? Какую тёмную тайну хранит этот проклятый город? И почему я чувствую, что она дышит мне в спину? Почему мне кажется, что я уже давно не один? Что за мной следят?

Здесь, в Тихозерске, каждый сеанс заканчивался ощущением недосказанности, словно пациенты сознательно обрывали нить повествования, скрывая самое главное. Как айсберг – видна только верхушка, а основная масса скрыта под водой, готовая потопить любого, кто осмелится нырнуть глубже. И я, кажется, уже набрал в лёгкие слишком много воды.

К концу недели телефон стал звонить всё чаще, раздражая своим назойливым трезвоном. В продуктовом магазине кассирша смотрела на меня с любопытством, словно видела впервые, хотя я ходил туда каждый день. Или, скорее, видела во мне что-то новое, что-то, чего раньше не замечала. В аптеке фармацевт заговорщически подмигивал, предлагая скидки на снотворное, словно знал, что мне это скоро понадобится. Слава распространялась быстрее лесного пожара, пожирая остатки моего спокойствия и личного пространства.

В пятницу вечером, закрывая кабинет и опуская скрипучие жалюзи, я почувствовал странное опустошение. Люди раскрывались передо мной, доверяли свои тайны. Но что-то не давало покоя – навязчивое чувство, что все эти проблемы – лишь тонкий слой пыли на поверхности, а настоящая тьма скрывается где-то глубоко под землёй. Что я иду по тонкому льду, под которым зияет бездна. Что кто-то наблюдает за мной из темноты, выжидая подходящий момент.

Как в болоте: сверху ряска, зелёная и безобидная. А под ней – чёрная жижа, которая затянет, если ступишь неосторожно. И я уже чувствовал, как почва под ногами становится всё менее устойчивой, как вокруг сжимается кольцо невидимых глаз.

***

В субботу пришёл Фёдор Михайлович. Я услышал его ещё на лестнице. Тяжёлые шаги, словно великан поднимается по хлипкой лестнице. Каждый шаг отдавался дрожью в стенах, заставляя книги на полках содрогаться. Дверь он открыл без стука, как привык делать всю жизнь. Бывший начальник полиции заполнил собой весь дверной проём: широченные плечи, бычья шея, взгляд исподлобья. Хищник, выслеживающий добычу. Запах дешёвых сигарет и дорогого одеколона смешался в воздухе, создавая тошнотворный коктейль.

Он сел в кресло так, будто садился на электрический стул, готовясь принять удар судьбы. Или, наоборот, приготовившись этот удар нанести. Спина прямая, взгляд в одну точку, словно он пытался гипнотизировать меня. Или внушить мне страх. Говорил отрывисто, будто каждое слово стоило ему денег:

– Бессонница. Уже полгода. Таблетки не помогают.

Его массивная фигура не помещалась в кресло – локти свисали, колени упирались в край стола. Кресло скрипело и стонало под его весом. От него несло дорогим одеколоном – «Босс» или что-то в этом роде. Запах богатства и власти, которая уже не греет, не защищает от ночных кошмаров.

– Что происходит, когда вы пытаетесь заснуть, Фёдор Михайлович? – спросил я.

Он повернул голову к окну, где озеро сливалось с небом в одну серую кашу. Октябрь в провинции – время, когда даже солнце выглядит больным, и мир кажется тусклым и безнадёжным. Время, когда всё умирает. Его пальцы – толстые, покрытые старческими пятнами – беспокойно постукивали по подлокотнику. Тук-тук-тук. Как дятел по гнилому дереву.

– Воспоминания, – выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, словно он долго молчал, будто каждое слово давалось ему с трудом. Словно он вырывал его из самой глубины своей души.

«Конечно, воспоминания. У всех вас одно и то же». Сборник клише и оправданий.

Он начал рассказывать про молодость, про решения, которые преследуют годами. Стандартная исповедь отставного полицейского: упущенные возможности, неверные решения, сожаления о сломанных жизнях. Но что-то было не так. В его глазах плескался страх – настоящий, животный страх, который странно смотрелся на лице человека, привыкшего внушать страх другим. Словно он сам стал жертвой, загнанной в угол, и теперь боится расплаты за свои грехи.

Я наблюдал, как его массивная грудь поднимается и опускается под дорогим пиджаком, как дёргается жилка на виске, как он сжимает и разжимает кулаки, словно готовится к драке. Он был похож на загнанного зверя, готового броситься на любого, кто приблизится слишком близко. Или на бомбу с тикающим механизмом.

«Он врёт. Или недоговаривает», – решил я. Но что он скрывает? И почему мне кажется, что это касается не только его?

– Есть одно лицо… особенно чёткое? – спросил я осторожно, как сапёр, разминирующий бомбу, зная, что любая ошибка может стать последней.

Фёдор Михайлович вздрогнул так, будто я ткнул его электрошокером. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул слюну. Запах дорогого одеколона смешался с кислым запахом пота, создавая удушающую атмосферу в кабинете. В комнате стало душно и тревожно. Словно кислород начал исчезать, и нам обоим скоро станет нечем дышать.

«Кажется, я попал в точку». Но какую? Что он боится вспомнить?