Анна Сверба – Роковой гром (страница 4)

Сколько она прожила?

О, это была самая живучая тварь из всех, кого мы держали у себя дома. Когда Беатрис ушла на радугу, ей исполнилось целых восемнадцать лет. В последний месяц перед своей кончиной она превратилась в очень нежное создание, стала ластиться даже ко мне, своему злейшему врагу. Она сворачивалась клубком и лежала около меня часами. Я сразу почуял неладное и баловал ее так, как не баловал все минувшие годы. В момент, когда madre позвонила мне поздним вечером и сообщила печальную новость, я не смог сдержать скупую мужскую слезу. В общем-то, кошка прожила довольную и сытую жизнь, мне не о чем было скорбеть. Мое первое «хвостатое» воспоминание.

Тебе тоже довелось пережить потерю четвероногого друга? Что ж, лабрадор Дик, мягких облачков тебе.

Как бы ни была велика тяжесть утраты, по крайней мере, питомцы будут рядом с нами все отведенное им время на этой бренной Земле. В отличие от людей, отношения с которыми длиться могут намного меньше, но принести значительно больше боли. И мы все равно снова и снова попадаем в расставленные злым любовным гением сети. Кхм, я опять отвлекся, воспоминания о Беатрис навеяли тоску.

Беседа с моей будущей избранницей полилась ручьем. Такое бывало у меня раньше с друзьями детства или со случайными знакомыми, уходившими с моего жизненного пути так же быстро, как они появлялись на нем. Никогда простой разговор не вызывал во мне таких эмоций, восторга, признаюсь, у меня аж захватило дух.

Мелани, знаю, слышать такое от преподавателя по терапии просто смешно, но могу биться об заклад, что твоя первая любовь была такой же.

Я был сражен наповал не столько глубиной ее познаний в истории, сколько умением поддержать совершенно любую тему, обойти острые углы и промолчать там, где это требуется. Только с течением времени, я заметил, что у нее будто отсутствует собственное мнение – в диалоге она выступала зеркалом собеседника, отражала его мысли, желания и то, что он хотел слышать. С одной стороны это делало Кэтти привлекательной для многих, пообщайся ты с ней хоть десять минут совершенно точно нашла бы ее премиленькой, но с другой – услышать от нее замечание или неоднозначное суждение практически невозможно.

Когда мы уже состояли в браке, признаюсь, частенько пытался ее спровоцировать, вывести на эмоции, чтобы получить отпор.

Не хмурься так, я был глуп и молод, мы сыграли свадьбу едва мне исполнился двадцать один.

Мне стыдно за то, что временами резал ее без ножа, только чтобы увидеть отклик. Это скатывалось в абсурд – я осмеивал ее за пятно кетчупа, портившее безупречный облик, отпускал едкие комментарии в адрес ее убеждений и Церкви. Как последний урод, я безжалостно проходился по тому, что ей было дорого. Я разносил в пух и прах религиозные обряды, приводившие Кэтти в состояние благоговения, критиковал за отсутствие активной гражданской позиции, сравнивая это с вредительством, шутил по поводу ее истинно английской сдержанности.

Ты имеешь полное право меня осуждать. Я сам себя ненавижу за то, каким моральным инвалидом был, поступая подобным образом с беззаветно преданным мне человеком. На все мои попытки вызвать бурю я получал только «Наверное, ты прав».

Своеобразная травля спустя полгода закончилась одним днем – после очередного разговора, где я попирал ее ценности до основания. Она ничего не сказала в ответ, а ночью я проснулся от старательно сдерживаемых рыданий. Я был чудовищем. По сей день не знаю, почему она не ушла от меня тогда. Мой кареглазый ангел стоически сносил все, а я не замечал какую боль доставляли неосторожные слова этому покорному существу.

В ту ночь я не стал подавать виду, что слышал ее всхлипы, и продолжил посапывать, чтобы она ничего не заподозрила. Но внутри меня разверзлась пропасть. Открылись врата моего личного Ада. Если бы я был верующим человеком, то мою душу, наверняка, ожидали бы вечные муки. Ни о каком сне не было и речи. Я сумел уснуть только на рассвете, когда лихорадочные мысли, полные самобичевания, в конец утомили меня. Плач длился недолго, Кэтти повернулась на левый бок и начала легонько похрапывать из-за заложенного носа.

Храп, такой простой и естественный, показался мне самым приятным, мелодичным звуком на свете. Он делал ее живой, такой же неидеальной как и все мы. И долгие шесть месяцев я уничтожал ее, а она героически терпела нападки от одного из самых близких людей.

Кретин, грязный ублюдок.

До сих пор не могу себя простить. Лежа на прохладной подушке той октябрьской ночью, я чувствовал себя ничтожеством, недостойным находиться рядом с бывшим небожителем. Стук часов отбивал такт моих мыслей.

Я твердо решил, что отныне стану для нее достойным мужем, буду стараться изо всех сил загладить свою вину. Дальнейшее самокопание ничего бы не изменило, нужно было как можно скорее исправить свою страшную, поистине фатальную ошибку, и создать для нее Рай на земле.

Несмотря на весьма посредственные навыки в кулинарии, я принес ей завтрак в постель. Раньше, к стыду своему, она не получала от меня таких знаков внимания даже в медовый месяц. Нет, конечно, не подумай, я дарил ей цветы и подарки на праздники, аккуратно запоминал важные для нас даты и старался организовать наши свидания в начале отношений. Потом конфетно-букетный период прошел и какие-то красивые жесты в ее адрес стали редкостью.

Слегка передержанный тост с авокадо и ее любимый чай с бергамотом привели мою Кэтти в дикий восторг. Все, что она получала от меня в тот период, ограничивалось сарказмом и упреками, поэтому бедняжка никак не ожидала от меня столь трепетного к себе отношения. То утро было волшебным, мы ненадолго вернулись в бесшабашную юность.

И плевать, что тот кусок авокадо оказался с плесенью, которую я не заметил, и тост оказался в мусорном ведре.

Она источала подлинное счастье. Меня пронзило осознание того, настолько я подавлял мою милую Кэтти. Моя женщина разучилась улыбаться.

Следующие несколько месяцев я не отходил от нее, и супруга буквально расцвела. Она стала красоваться передо мной в новых нарядах, готовить по выходным кулинарные изыски и заговорила про детей. Тогда, будем говорить начистоту, я не вполне был готов к продолжению рода. Несмотря на то, что мы жили в доме моей покойной бабушки, а Кэтти уже работала учителем английского языка в школе, мои амбиции еще не были удовлетворены. Путь врача долог и труден, но отказаться от него не представлялось возможным.

Я вижу искру в твоих глазах, загоревшуюся от одного упоминания медицины, ты понимаешь о чем речь.

Мы решили пожить для себя еще несколько лет, но фактически это я предпочел самореализацию семье. Форменный дурак. Минуло пару лет и я улетел учиться по обмену в США и задался целью в течение года впитать в себя, как почва воду, знания и опыт иностранных коллег. Не успел я устроиться на новом месте, как мне поступил тревожный звонок – Кэтти заболела.

Меня заверили, что ничего страшного нет, банальная ОРВИ. «Простуда так простуда, волноваться не о чем»,– подумал я и продолжил адаптироваться к жизни в Штатах. Но следующий звонок, уже от моей madre, заставил меня напрячься – Кэтрин взяла отгул на работе и слегла с температурой 39. Во мне проснулся дремавший до того момента врач, и я без промедлений позвонил жене. Ее необычно слабый, охрипший голос из последних сил пытался убедить меня в том, что все в порядке и ей не нужно идти на прием к врачу. Иронично, что супруга доктора ненавидела ходить по больницам. Профессиональное чутье убедило меня расспросить Кэтти о симптомах. Сбор анамнеза оказался на удивление быстрым – едва я услышал о ярко-красной сыпи, распространившейся по всему телу, тут же наказал ей одеваться и ждать родителей.

Конечно, она могла бы доехать туда на такси самостоятельно, если бы так сильно не боялась больниц. Ее можно было туда только волоком затащить.

Я позвонил теще, объяснил, что у Кэтрин, вероятнее всего, краснуха и нужно срочно обратиться в больницу. Флегматичная женщина послушала мой монолог в течение двух минут, затем буркнула в трубку, что занята и ей некогда заниматься такой чепухой, и сбросила звонок. Ничего не оставалось делать, кроме как обратиться к моему отцу, ведь madre на тот момент сама пребывала не в лучшем состоянии – перелом костей голени, заработанный при автомобильной аварии, приковал ее к постели на месяц.

Почему отец был последним в списке, кого я мог попросить?

Он занимал важную должность в государственных структурах, поэтому вряд ли я мог рассчитывать на его помощь. В общем-то, я оказался прав, отец снова находился на каком-то секретном задании, о котором ничего нельзя было разглашать.

Меня начало охватывать отчаяние, оно пробиралось под кожу острыми ледяными иглами. Вдруг пришло озарение. Ведь у Кэтти немало добрых подруг! Однозначно кто-то из них должен был протянуть руку помощи. Но как велико оказалось мое разочарование, когда каждая придумала удобную отговорку почему она не сможет отвезти Кэтрин в больницу.

Одна отказала, потому что нужно было вести йоркширского терьера на стрижку, другая – обещала пойти в гости к своей двоюродной сестре, третья – хотела заехать на маникюр, на который она так ужасно долго не могла записаться. Все с жаром извинялись передо мной, заверяя в своей неизменно преданной любви и дружбе. И всем им было очень-очень жаль. Во мне клокотала бессильная ярость, почему как назло она заболела именно тогда, когда я нахожусь от нее за несколько тысяч миль. Жизнь вообще несправедлива.