Анна Сверба – Роковой гром (страница 11)

–Теперь потренируйтесь друг на друге, а я посмотрю насколько внимательно вы меня слушала и как все усвоили. Полчаса вам хватит за глаза. Сегодня мы пойдём к пациентам в отделение, – буднично заявил профессор.– Кто первый хочет попробовать? Выходите, не бойтесь, я вам пока оценки ставить за это не буду.

Новость, в большинстве своём, обрадовала студентов. Увидеть воочию то, о чем довелось прочитать в учебнике всего несколько дней назад, куда более ценно, чем сидеть в душном помещении, пропуская мимо ушей бесконечные нравоучения и отсчитывая минуты до конца пары. Протирать стулья с успехом можно и дома.

Один, второй, третий – студенты резво выходили друг за дружкой и с переменным успехом пытались попасть по связке надколенника и Ахиллову сухожилию. Не у всех выходило сразу, но удалось обойтись без особых увечий. Мелани отнеслась к тем, у кого получилось не с первого раза, от чего её мина становилась всё более кислой. Отличница безуспешно пыталась делать вид, что ей все это не нужно и не интересно, и что в неврологи она не метит. А у самой разве что пар из ушей не валил от напряжения.

–Эй, не расстраивайся, – поддержала её напарница, заметив произошедшую в ней перемену.– Попробуй ещё.

–Да ничего я не расстроилась,– огрызнулась Мелани, не желая выдавать истинные чувства. – Давай поменяемся, твоя очередь.

***

С детства на лице Мелани отражался весь спектр испытываемых ею эмоций, от чего ей было трудно что-то скрыть от окружающих. Если бы девушка играла в покер, то она вскоре осталась бы без средств к существованию. В повседневной жизни ей нередко приходилось пожинать плоды этой особенности. В детском возрасте маменька порицала за излишнюю чувствительность, в отрочестве донимали сверстники, а в юности над ней откровенно подтрунивали парни, которым она была симпатична.

С возрастом Мелани не особенно преуспела в том, чтобы научиться скрывать хотя бы часть того, что происходит внутри неё. Как бы ей хотелось превратиться в сдержанную, элегантную леди, которой все бы восхищались! Но невозможно переделать свою суть. Это как попытаться заменить сердцевину у столетнего дуба – все просто развалится и останутся одни щепки. Мелани была рождена, чтобы громко ругаться, когда ударишься локтем, заливисто смеяться, когда услышишь стоящую шутку, смертельно обижаться, когда получишь грубое замечание, и поэтично радоваться, когда встретишь рассвет.

Испокон веков неумение владеть собой порицалось. Только в пещерах, до становления цивилизации, можно было позволить себе поступать так, как вздумается. Сородич умыкнул у тебя последний кусок мамонта? Зачем разбираться в ситуации, искать компромиссы и точки соприкосновения – можно просто наброситься на обидчика с истошным рыком и треснуть по голове увесистой дубиной. Это крайность, в которой общество не смогло бы долго просуществовать. Но есть и другая сторона медали. Когда каждый второй лицемерно носит маски и ты уже не знаешь, чему и во что можно верить. Тебе могут лучезарно улыбаться, и ты никогда не догадаешься, что этот человек ненавидит тебя до мозга костей.

Для Мелани было смерти подобно заставлять себя жить по этому шаблону. Ей претила сама мысль о том, чтобы открыто лгать о своих переживаниях. Она не хотела обесценивать собственные чувства, и становиться той, кого совсем не понимала. В то же время, никак нельзя было позволить эмоциям взять верх и руководить ею. Подобно акробату в цирке, Мелани пыталась достичь идеального баланса, чтобы удержать шарики на доске. Временами досточка накренялась и тогда весь самоконтроль, подобно цирковым снарядам, тут же летел в пропасть.

Проделывая работу над собой, она гордилась тем, что становилась лучше. Но каждый срыв, когда не удавалось совладать с собой, ощущался как полный провал. Крах. Осознание тщетности усилий душило. Её прогресс могло отбросить незначительное происшествие, которое спокойного человека не сумело бы поколебать.

Одновременно Мелани понимала, что благодаря этому способна, в отличие от многих, тонко и ярко ощущать мир. Теплом пламени её души можно было как обогреть всех страждущих, так и сжечь половину городов дотла. Её чувственность была и Божьим даром, и наказанием, с которым приходилось как-то мириться.

***

–Наигрались в докторов?– ядовито поинтересовался мистер Рэдиссон. – Собирайтесь, мы сейчас пойдём в клинику. Халаты, маски, перчатки и сменную обувь берем с собой. Напоминаю, что это стационар, поэтому ничего без дозволения не трогать, не шуметь, пациентов не донимать, на проявления их болезни реагировать спокойно, без смешков, аханий и вздохов. Все понятно?

–Да,– хором подтвердили студенты, которых застращали как зелёных первокурсников.

Второпях переодевшись, молодежь высыпала на улицу. По лужицам, отражавшим багряные и абрикосовые листья, ударялись мелкие капли дождя. Рябь на водной глади не давала как следует рассмотреть своё отражение. Порывистый ветер усиливал дискомфорт, вызванный моросью. Несмотря на то, что дорога была заасфальтированной, это не спасло её от месива из полусгнившей листвы, по которой прошлись сотни ног за истекшие сутки, пыли, смешавшейся с влагой, и раздавленных каштанов. Ходить по этому великолепию не доставляло удовольствия. Благоустроенный тротуар был не в силах защитить ботинки от вязкой грязи.

За внушительной территорией университета тщательно следили – помимо учебного заведения на ней находилась клиника, что предполагало строгое соблюдение санитарных норм. Кустарники, неизбежно облысевшие к середине осени, протягивали голые, скрюченные веточки к уставшему солнцу. Неустанная тяга к свету, даже когда палящая звезда боязливо скрылась за тучами, отражала самую суть всего живого.

Конский каштан, остролистный клён и липа, испускавшая в августе упоительный сладковатый аромат, теперь сиротливо жались друг к другу, полураздетые и омытые дождевой водой. Рабочим, преподавательскому составу, будущим медикам – никому не было дела до могучих деревянных великанов. Тиковые скамьи потемнели, вобрав в себя губительную жидкость. Природа вольно распоряжалась округой, а люди чаяли, что бетонные стены, возведённые ими, смогут защитить их от любой непогоды.

–Приводите себя в божеский вид,– устало дал указание преподаватель.-Санитарка с меня три шкуры спустит, если хоть кто-то из вас зайдёт в отделение в уличной обуви. Потом не советую попадаться мне на глаза.

Как только учащиеся переступили порог клиники, им в нос ударил своеобразный запах дезинфицирующих средств и человеческих тел, ставший для них за годы обучения обыденным. Освещение было не таким агрессивным как в учебной комнате, потому не так утомляло глаза. Несмотря на послеобеденную дремоту, по длинному коридору периодически сновали врачи и медсестры. Иной раз попадался кто-то из пациентов, но основное движение создавал персонал, который переносил бумаги из одного кабинета в другой. Что в них содержалось – смертный приговор или надежда на скорое выздоровление, – было неизвестно.

Безучастные буквы, напечатанные на белом фоне, обещали приковать к инвалидной коляске одного из пациентов, проходивших мимо. По походке юной пациентки, едва успевшей встретить свое совершеннолетие, нетрудно было догадаться какое будущее её ждёт. Ноги на каждом шагу неестественно выгибались, казалось, что какой-то незримый палач непрестанно выламывал их. Одна рука безвольно висела на уровне бедер с вывернутой кнаружи кистью. В правой ладони лежал сотовый, грозившийся упасть на линолеум. Она о чем-то буднично болтала. Мелани обратила внимание на наличие выраженного дефекта речи.

Ее воображение заработало подобно поршню у двигателя:

«Судя по всему, бедняжка больна с детства: всю скрючило, еле языком ворочает, но при том старается сохранять оптимизм и жить как ни в чем не бывало. Если бы недуг её разбил относительно недавно, то вряд ли у неё бы вышло вести себя так невозмутимо.

Почему Господь «наградил» её такой жуткой болезнью? Расплачивается за прегрешения предков? Я бы поверила в эту чушь, если бы допускала существование Бога. Нет его на земле покуда есть страдания невинных.

Инфекционные болезни, положим, вызываются теми же тварями Божьими – бактериями, вирусами, грибами и простейшими. Ряд микроорганизмов просто не смог бы существовать в нашем гнилом мире без человека. Это оправдать и понять ещё возможно.

Война и вовсе явление, исходящее из глубин людской сути – в нас заложено покорять, убивать и насиловать. Мы сами яростно набрасываемся друг на друга подобно бешеным псам, истребляем без жалости и сомнений, руководствуясь не здравым смыслом, а первородным инстинктом. Кто-то ратует за правое дело, кто-то обречённо следует призывам власть имущих, а кто-то защищает свое. Так или иначе, приказывают поднять ружья и нажимают на спусковой крючок не херувимы, не черти и не лесные фейри, а люди. Из плоти и крови, временами любящие, сочувствующие и помогающие. Господь здесь ни при чем, ведь не в его власти разжигать и заканчивать войны. Его дети, непокорные и чванливые, сами избрали такой путь.

Но мы созданы по образу Его и подобию, гласит Библия. Значит ли это, что сам Он немилосерден и безжалостен? За такие рассуждения веке эдак в тринадцатом меня бы объявили еретичкой и сожгли на костре. В то время любая здравомыслящая женщина чуть что обвинялась в колдовстве и повторяла судьбу гнусных еретиков. Поэтому вряд ли у меня были бы высокие шансы на выживание в Средневековье.