Анна Сверба – Роковой гром (страница 12)

Церковь распевает на все лады, что Бог безгранично добр, полон сострадания и смирения. Выходит, что Господь не создавал нас «такими» нарочно, а в нас каким-то образом проросло зерно гнили и раздора? Но отчего же оно там поселилось, кто его заронил изначально?

Виновен Змей-искуситель? Или кто-то другой? Неужели какое-то существо действительно причастно к нашему грехопадению? Отринув религию, стоит принять непреложную истину – мы всего-навсего животные, которые вышли из лона природа. Эволюция, случай – неизвестно, что дало человеку разум и способность анализировать информацию. Несмотря на возможность созидать, подчас человек хуже дворовой кошки, дерущейся за клочок мяса. Так же, как и звери, люди могут чувствовать боль, голод, страх и влечение, болеть, рождаться и умирать. Одни лишь борозды и извилины не делают из человека какое-то сверхъестественное существо.

Есть ли Бог? Есть ли дьявол? Пока эта бедная девушка едва волочит за собой ноги, нелегко признать наличие высших сил, которые способны хоть как-то повлиять на естественный ход событий.

Каково ей? С детства отличаться от остальных, учиться в специальной школе и ловить на себе полные жалости взгляды. Полагаю, с травлей горемыка вряд ли столкнулась, так как её окружали такие же несчастные – лишённые какой-то конечности, зрения или с ужасными ожогами на половину лица. Хочется верить, что среди собратьев по несчастью она сумела найти поддержку и понимание. К счастью в нашем столетии общество стало куда более терпимо относиться к тем, кто не похож на других.

Горькую чашу довелось испить до дна именно её родителям. Только благодаря их усилиям она может хоть сколько-нибудь передвигаться и самостоятельно себя обслуживать. Многолетняя реабилитация, сотня анализов, врачей, таблеток. Немало ночей мать провела в слезах, что сделало её глухой к чужим «соболезнованиям». В первые годы болезни чужая жалость доводила её до белого каления. Хотелось закричать: «Моя дочь такая же, как и остальные дети! Мне не нужно ваше лицемерное сострадание. Оставьте его при себе и, если ничем не можете помочь, лучше пройдите мимо».

Отец, как заведено, не мог позволить себе прилюдно выражать свои чувства. Не пристало мужчине плакаться всем вокруг и публично скорбеть. Единственной отдушиной для него стала игра в большой теннис по выходным. Их брак, вопреки злобным предсказаниям свекрови, не дал трещину, а наоборот – стал крепче, чем когда бы то ни было. Титанический труд с привкусом безысходности и тоски.

А мордашка у нее все-таки миловидная. Но сомневаюсь, что это сильно меняет ситуацию. Сомневаюсь, что кто-то из нынешнего поколения инфантильных, ветреных юнцов сможет полностью принять её со всеми особенностями. Полюбить то, что для всех уродство и немощь. Жить, подстраиваясь под те ограничения, которые накладывает на неё беспощадный недуг.

Ручаюсь, что любые проявления жалости – будь то искренние или наигранные – вызывают у неё рвотные позывы. Излишняя забота, подчёркивавшая чудовищную разницу между ней и здоровым человеком, кого угодно приведёт в исступление. Быть может, умом она и понимает, что это акт доброй воли, на который ей не следует злиться, что заставляет её из раза в раз душить в себе пилящее, скребущее, рвущее на части раздражение.

Но, сдаётся мне, что и другая крайность, когда люди совершенно не берут в расчёт её состояние, вряд ли может обрадовать. Неловкость смешанная с бессмысленной агрессией из-за болезни, превратившей её жизнь в каждодневную борьбу за существование, нисколько не облегчает коммуникацию. Думаю, что девушке и ей подобным не хватает того, чтобы к ним относились без особых церемоний, преувеличенного участия и просто общались с ними на равных.

Чего я жду от позёров, занимающихся благотворительностью на камеру ради хорошей репутации? Кому не хочется стать великодушным меценатом в глазах окружающих, когда для этого достаточно покормить бездомного и поделиться своим подвигам во Всемирной Сети. Мода на милосердие. От одного словосочетания хочется хорошенечко помыться. Лидеры мнений пишут шаблонные соболезнования родственникам погибших в авиакатастрофе или теракте, ставят свечи и гвоздики на заглавную фотографию, а через три дня снова делятся со своими зрителями секретами идеальной фигуры или пытаются продать новый продукт, убеждая людей в его уникальности и высоком качестве.

В сущности, это далеко не худшее веяние. Если отбросить некоторую щепетильность, то оно приносит неоспоримую пользу – знаменитости, оказывая помощь, подают пример аудитории. А люди, как известно, склонны подражать своим кумирам. Они благородно переводят согбенных старушек через дорогу, помогают слабым женщинам донести тяжёлые сумки с продуктами и подкармливают бродячих животных. Позитивное влияние налицо.

Вместе с тем, происходит некая подмена понятий, их извращение. Благодеяние, сама суть которого лежит в его безвозмездности, превращается в хорошо продуманный маркетинговый ход. Считается ли это, в таком случае, благим поступком? И да, и нет. Что-то вроде кота Шредингера, который и жив, и мёртв одновременно».

Размышления Мелани прервал мистер Рэдиссон, договоривший с постовой медсестрой. Он пригласил группу в палату.

Стены, выкрашенные в цвет патины, давили своей больничной непритязательностью. Из единственного окна, лишённого штор в угоду санитарным нормам, открывался вид на пищеблок, откуда в строго отведённое время плечистые, крепкие женщины вывозили на тележке внушительных размеров металлические ёмкости. Четыре тумбочки, охранявшие койки подобно немым стражам, пребывали не в лучшем состоянии – белая краска местами облупилась, на одной из них отсутствовала ручка и острые торцы могли легко оцарапать кожу. Кровати с матрасами, упакованными в водостойкие чехлы из клеёнки, повидали немало мучений их временных владельцев. Местами на серовато-белых застиранных простынях можно было заметить мелкие пятна въевшейся крови, которую было невозможно полностью удалить. В углу сиротливо стояла раковина с хлипеньким, подтекающим краном и жидким мылом в дозаторе.

Один пациент безучастно лежал под капельницей, прикрыв глаза. Койка слева от окна пустовала. Сбитое постельное белье говорило о том, что больной просто куда-то вышел – на процедуры или прогуляться по отделению, не столь важно. Мужчина, находившийся на койке возле входа, взахлёб поглощал труды Гегеля, будто он находился в литературном клубе, а не на лечении в клинике. Его плешивая голова покоилась на подушке, пугающе тонкие предплечья напряглись до предела и слегка подрагивали, отчаянно пытаясь удержать книгу в тонком переплёте. Студенты сразу обратили внимание на выглядывавшие из-под верблюжьего покрывала ноги. Их худоба поражала воображение, атрофия достигла своего апогея.

–Добрый день, что вас беспокоит?– задал дежурный вопрос невролог.

–Добрый. Да, в общем-то, как и вчера, только руки слабеют,– оторвавшись от книжки, сжато ответил пациент.

Ни от кого из присутствующих не ускользнуло с какой неохотой больной разговаривал с лечащим врачом. Ему явно не пришлось по вкусу, что нужно прерывать чтение ради очередного осмотра.

Невролог сгибал и разгибал конечности в суставах и орудовал молоточком, дотошно проверяя рефлексы и чувствительность. Учащиеся, затаив дыхание, наблюдали за работой мастера. Научно обоснованное действо завораживало своей ритмичностью.

Абсолютно безэмоционально врач резюмировал:

–Придётся увеличить дозировку лекарств до максимальной. В пятницу у вас возьмут кровь, посмотрим, что с печенью.

–А в понедельник выпишут?– с едва осязаемой надеждой спросил пациент.

–Посмотрим в динамике,– скупо прокомментировал профессор, поджав губы.

«Этого бедолагу точно выпишут нескоро. Когда мистер Рэдиссон сжимает губы – недобрый знак»,– промелькнуло в голове Элизы. Остальные члены группы были схожего мнения, которое, естественно, никто озвучивать не стал, руководствуясь правилами этики и деонтологии.

–Добрый день, как вы себя чувствуете?– шаблонно спросил невролог у следующего пациента – старичка в очках с черепаховой оправой и беззубой улыбкой.

Он с громким плямканьем доедал остатки овощного супа, который ему позволили взять с собой в палату. Тарелка, неловко раскачиваясь из стороны в сторону, медленно приземлилась на тумбочку. Благодушная физиономия походила на застывшую маску, а пальцы совершали движения, напоминавшие монетный счёт.

Уилл наблюдал подобное у родного деда, поэтому предварительный диагноз уже вертелся у него на языке. Яркая клиническая картина не давала усомниться в нозологии.

–Здравствуй, милок, – тщательно выговаривая слова, поприветствовал пациент.-Кем будешь?

Его речь, неспешная и растянутая, была настолько медленной, что могла бы посоревноваться со сценой в кино, где один из героев держит заклятого врага над пропастью и раздумывает над тем, как поступить – затащить его на землю или разжать пальцы, позволив упасть.

–Я ваш врач, мистер Рэдиссон,– терпеливо объяснил преподаватель,-Скажите, где мы сейчас находимся?

–Ясное дело, что не в театре. В больнице,– пошутил старик, пожевывая седой ус.

–Как ваше самочувствие?

–Потихоньку, мистер Рэ.. Рэ,– силился вспомнить больной.

–Рэдиссон, – напомнил врач,– Спите хорошо? Ходить не стало тяжело?