Анна Стюарт – Последнее дитя Аушвица (страница 5)

Тоби покосился на Льеке в поисках поддержки, но ей очень хотелось остаться одной, и она лишь пожала плечами и поцеловала его. Он поплелся в дом, и ночь мягко сомкнулась над ней, хотя мысли так и кружили у Льеке в голове. Она терпеть не могла ссор. Когда ругались ее школьные подружки, она ощущала что-то вроде лихорадки. Льеке знала, что может доверять своей семье, но в последнее время это как будто означало, что никому другому доверять нельзя!

Ее печальные раздумья прервало негромкое покашливание. Подняв глаза, Льеке увидела, что Хельмут стоит рядом, держа фуражку в руке. Его-то ей и было надо.

– Добрый вечер, Льеке.

– Добрый вечер, Хельмут, – сказала она напряженно.

– Все хорошо?

Она вздохнула.

– Нет, Хельмут. Все плохо.

– Мне жаль это слышать. Я принес тебе кое-что. – Из-за спины он достал букет полевых цветов.

Льеке покраснела от удовольствия, но сразу же вспомнила, что больше не должна ничего от него принимать.

– Извини, Хельмут, я их не возьму.

– Потому что я враг? – грустно спросил он.

Он не выглядел как враг. И не вел себя как враг. Но он носил вражескую форму, а в военное время этого было достаточно.

– Да.

– Понятно. Все верно. Ты права.

Но так ли это было? Льеке ничего такого не чувствовала. Она обидела гостя их дома, а ее воспитывали совсем по-другому. Правда, Хельмут Байер приехал без приглашения – их вынудили принять его по требованию властей. Нормальные правила больше не действовали.

– На данный момент, – неловко добавила она.

– Разумеется, – согласился Хельмут. – Я прошу прощения, Лье… мисс Деметриу. Больше я вас не побеспокою.

С этими словами юноша развернулся, легким движением бросил букет в воду и, вежливо поклонившись, поспешил к себе в комнату.

Льеке не осмеливалась пошевелиться; не осмеливалась даже дышать. Просто сидела неподвижно и с болью в сердце смотрела, как закатные краски пляшут на волнах, пока, наконец, последние отблески солнца не поглотило море.

Глава 3. 1 июля 1942 года. Наоми

Наоми торопливо собирала тарелки со столов клиентов-нацистов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вывернуть остатки им на колени. Стараясь как можно выше держать голову, она усиленно избегала смотреть на кусочки стифадо. Она ни за что не станет доедать за нацистами, напомнила Наоми себе. Не нужно ей их стифадо, пусть оно и выглядит таким сочным, и ароматным, и… восхитительным.

– Ублюдки, – пробормотала она, но слюна все равно предательски набежала во рту.

Единственное, что было в этом хорошего, – им прислали нового шефа, и хотя тот был настоящим тираном, он все-таки позволял им забирать себе оставшиеся продукты. Наоми частенько баловала Кристоса питательными бульонами, и теперь, с приходом весеннего тепла, он заметно окреп.

– Кристос! – Она подскочила при виде любимого, как раз заходившего на кухню. Казалось, он материализовался прямиком из ее мыслей. – Что ты тут делаешь?

– Ничего себе прием! – пошутил юноша, но голос у него был напряженный, а пальцы, сжимавшие газету, побелели.

Петрос показался за ним с глазами мрачными, как грозовая туча, и Наоми спешно повела обоих наверх, где находилась квартира семьи.

Внизу в ресторане продолжалось обслуживание. Она слышала, как все громче играет скрипка матери – это означало, что нацисты требуют развлечений, пьяные от вина, которое им доставляли из Германии, Франции и Италии, потому что греческий виноград был для них недостаточно хорош – вот же гады! Эмоции Агаты выдавал ее драгоценный инструмент – сейчас она явно была в гневе. Это очень соответствовало настроению двух молодых людей перед Наоми.

– Что случилось? – требовательно спросила она.

– Нам приказано собираться, – ответил Петрос сердито, отобрав у Кристоса газету и взмахнув ею в воздухе.

Это была «Неа Европи», ненавистная нацистская газетенка, насильственно сменившая все греческие с наступлением оккупации. Информацию в ней строго цензурировали, и доверять ей было нельзя.

– Нам? – нахмурилась Наоми.

– Мужчинам-евреям до сорока пяти лет.

– Только евреям?

– Только евреям. И даже в шаббат, мерзкие ублюдки.

– Зачем?

– Для «добровольных» работ.

Наоми застонала. Нацисты уже много месяцев созывали «добровольцев», но греки были мастерами увиливать от работы, которая им не нравилась, и легко просачивались сквозь нацистские сети. Теперь, похоже, они решили привлечь евреев к самым тяжелым повинностям – а заодно разобщить население.

Веками греки-христиане и греческие евреи мирно соседствовали в Салониках. Синагоги строились наравне с церквями, и никого это не волновало. Да и что волноваться, если солнце светит, рыбы в сетях предостаточно, а на закате узо[1] так и льется в рюмки? Но вот пришли нацисты, умевшие разобщать людей и внушать им ненависть друг к другу. Наоми обуял страх.

– Ты не можешь работать, Кристос! – воскликнула она, обхватив себя руками.

– Мне уже гораздо лучше.

– Но ты ведь не поправился до конца. Тебе нужно еще несколько месяцев.

– Они это увидят и освободят меня от работ. Нет смысла оставлять в бригаде того, кто не может трудиться, правда же? Немцам важна производительность, это всем известно.

Наоми не была в этом уверена.

– Не ходи, – взмолилась она. – Спрячься.

– Спрятаться? – возмутился он. – Я не трус, Наоми.

– Я это знаю. Но дело не в храбрости, а в предусмотрительности. Нацисты не играют по обычным правилам.

Она подумала про Льеке. Вчера вечером тетя Сигрид пригласила их поужинать и понырять в море с их чудесной террасы, и это было восхитительно. Почти как в прежние времена, если не считать их гостя, Хельмута, проскользнувшего через гостиную к себе в комнату.

– У меня нет с ним ничего общего, – сказала ей Льеке.

– Вот и хорошо, – ответила Наоми, обрадованная тем, что у ее кузины все-таки есть здравый смысл.

Потом Льеке добавила:

– Я слышала по Би-би-си, что нацисты убивают евреев.

– Да, – печально подтвердила Наоми. – Они морят голодом наших братьев в Польше, бьют их и расстреливают.

– Нет, – настойчиво продолжила Льеке, – не только это. Они истребляют их, весь народ. Сажают в фургоны и травят газом.

– Льеке! Не может быть!

– Дедушка Тобиас тоже так сказал. Мол, это все британская пропаганда, чтобы солдаты лучше сражались.

– Но разве солдаты и так не сражаются изо всех сил?

– Да!

– Тогда…

– Тогда что, если это правда?

Они сидели на краю террасы, свесив ноги над водой, и брызги попадали на их загорелую кожу. Сестры переглянулись.

– Невозможно, – выговорила Наоми наконец.

– Невозможно, – согласилась Льеке.

Тут прибежал Тоби и обрызгал их; обе кинулись за ним, торопясь утопить свои страхи в прозрачных водах Эгейского моря.

Но страхи не тонут так легко.

– Не ходи, – повторила Наоми Кристосу, прижав его к себе изо всех сил, не желая отпускать. Но он лишь упрямо задрал голову, и она поняла, что Кристос не послушается.