Анна Стюарт – Последнее дитя Аушвица (страница 6)

Сбор начался на следующий день с рева моторов и лая собак. Громкие крики raus и schnelle заглушили в еврейском квартале субботние молитвы, и Наоми выглянула в окно как раз в тот момент, когда Петроса и Кристоса гнали вниз по улице вместе с другими сонными, растерянными мужчинами.

– Мы тоже должны пойти, – сказала она матери, вставшей с ней рядом у окна.

Агата мрачно кивнула в знак согласия и поглядела на мужа.

– Исаак, ты оставайся дома с Зои и Элиной. – Она указала на двух младших сестер Наоми; те, разбуженные шумом, спускались из своей комнаты на верхнем этаже.

– Думаю, мне следует… – начал Исаак.

Но Агата взмахом руки остановила его.

– Тебе всего сорок шесть, мой дорогой. Они могут решить, что ты тоже им нужен, а я на это не согласна. Ты останешься дома, с девочками.

Исаак ворчливо согласился – как делал всегда. Отец Наоми олицетворял в семье легкость и веселье, в то время как Агата – решительность и власть. Иногда Наоми недоумевала, как они уживаются вместе, но это прекрасно им удавалось.

Агата подошла к мужу, взяла руками за щеки и крепко поцеловала. Наоми смотрела на родителей, молясь в душе, чтобы и они с Кристосом были такими же спустя двадцать лет брака. Но тут Агата, обернувшись к ней, поинтересовалась, почему она стоит с разинутым ртом, а не собирается, и Наоми побежала одеваться. Перед выходом Исаак сунул каждой из них в руку по куску хлеба. Зои и Элина помахали им напоследок, и они присоединились к толпе, текшей на восток.

Нацисты словно в насмешку приказали всем еврейским мужчинам собраться на Платия Элефтериас – площади Свободы, – названной в честь освобождения Греции от Османской империи. Обычно площадь занимали торговцы, проповедники и обычные греки, приходившие выпить кофе и поболтать, но сегодня солдаты вермахта разогнали их всех и оцепили ее. Тысячи недоумевающих евреев строили колоннами по сто, как в армии – только очень худой, плохо одетой и всячески выражающей свое недовольство.

Агата протолкнулась вперед сквозь толпу.

– Кристос стоит сзади, – сказала она, указывая на них с Петросом Наоми. – Это хорошо. Всегда надо держаться подальше, в тени.

И действительно, те, кто оказался в первых рядах, очень скоро начали страдать от палящего солнца, поднявшегося из-за зданий, что окружали площадь. Воды немцы не выдавали; мало того, они приказали мужчинам снять шляпы якобы «в знак уважения». Даже кипы ортодоксальным иудеям велели стаскивать с голов, и у Наоми защемило сердце. С холодными жестокими лицами нацистские офицеры начали заставлять мужчин делать физкультурные упражнения, будто ребятишек в младшей школе.

– Нам нужны крепкие, здоровые люди, – выкрикнул ближайший к ним охранник. – Не слабаки и доходяги.

– Тогда надо было нас кормить, – пробормотала Наоми себе под нос.

Мать зажала ей рот ладонью.

– Не забывай – нам тоже лучше держаться в тени.

– Но почему? – запротестовала Наоми сквозь пальцы Агаты. – Почему мы миримся с этим? Если все скажут «нет», что они смогут поделать?

Агата с каменным лицом указала на группу мужчин в центре площади. Нацисты выстроили их и потребовали, чтобы те играли в чехарду.

– В чехарду? – донесся до нее возглас одного из евреев. На нем был элегантный деловой костюм, и держался он с большим достоинством. – Зачем нужна чехарда?

Но нацисты явно не понимали греческого: один из них просто махнул ружьем, указывая мужчине перепрыгивать через четверых своих товарищей, согнувшихся пополам.

– Вставайте! – призывал их мужчина. – Не слушайтесь! Им не нужны слабаки, так ведите себя как сильные люди.

Первый из четверых нерешительно выпрямился и поглядел на остальных. Толпа затаила дыхание. И вдруг прогремела пулеметная очередь, скосив и первого, кто разогнулся, и всех остальных, будто жестяных уток в ярмарочном тире.

– А ну, – крикнул нацист, – прыгай!

С широко распахнутыми от страха глазами человек в костюме стал неловко прыгать через трупы своих товарищей, но в конце нацист встретил его не милосердной пулей, а такими яростными ударами прикладом, что кровь брызнула на тех, кто стоял поблизости, когда мужчина рухнул на землю.

Площадь замолчала.

А потом с балкона донеслось радостное улюлюканье, и все, подняв глаза, увидели группу девиц-блондинок, чокавшихся бокалами – они словно праздновали казнь, воспринимая человеческие страдания как цирковое представление, устроенное им на потеху. Солнце заливало Платия Элефтериас, но Наоми оледенела. Нацистский командующий прошагал поперек площади, что-то выкрикивая на своем грубом языке. Он указал на нескольких человек, сбившихся в кружок, но те понятия не имели, что им велят делать, и их тоже сразу же расстреляли.

– Что он говорит? – шепотом спросила Наоми у матери.

Агата покачала головой.

– Говорит «теперь вы, собаки, будете плясать под мою дудку», – прошептал голос ей на ухо, и Наоми, обернувшись, увидела свою двоюродную сестру со щеками, порозовевшими от ужаса перед смыслом собственных слов.

– Льеке! – Наоми схватила ее за руку. – Какой кошмар! Они просто их застрелили. Ты видела? Просто застрелили за то, что они не захотели прыгать.

Льеке кивнула.

– Они правда нас ненавидят. И посмотри – вон там Хельмут. Ты была права насчет него, Наоми. Ублюдок!

Она указала на «хорошего» парня, который принес им баранину: сейчас он стоял с другими солдатами, недалеко от Кристоса и Петроса. Его взгляд был опущен, а плечи напряжены, но он был там. Был частью этой продуманной массовой пытки.

Время шло, и нацисты придумывали для евреев все более унизительные и бессмысленные упражнения. На дальнем краю площади стояли столы, к которым формально требовалось подходить и записываться на работы, но все уже поняли, что сегодняшняя задача – не регистрация, а унижение. Наоми поежилась, глянув на группу людей, которым велели смотреть на палящее солнце и не моргать. Первого, кто моргал, били кнутом, после чего все начиналось заново.

Мужчин заставляли возить друг друга через площадь на спине, изображая скачки, пока нацисты, хохоча, делали ставки. Проигравших расстреливали, а победителей опять гнали на старт, пока не перебили всех до единого. Белые плиты Платия Элефтериас стали красными от крови; трупы стаскивали в угол, чтобы их забирали родственники. На одну из женщин, припавшую к мертвому мужу, натравили пса, и бедняжка приняла вслед за ним жестокую и мучительную смерть.

– Нам лучше уйти, – раз за разом повторяла Агата, но ее ноги будто вросли в землю.

По мере того как строй редел, нацисты подходили все ближе к Петросу и Кристосу. Наоми прижималась к Льеке и Агате, не сводя глаз с любимого. Его пока не заставляли выполнять никаких ужасных «упражнений», но от дневной жары и обезвоживания он едва держался на ногах. Наоми видела, как Петрос заботливо поддерживает брата.

– Мы должны что-то сделать, – простонала она.

Но что они могли? У нацистов было оружие, а значит, власть.

– Что, если все мы одновременно на них набросимся? – предложила она, но для этого требовалась всеобщая решимость, которую трудно было пробудить в толпе перепуганных женщин и распадающемся строю мужчин.

Наконец, холодным щелчком пальцев, нацистский охранник позвал Кристоса.

– Tanzen! – приказал он. «Танцуй!»

Кристос с трудом мог стоять. Глаза у него были мутные, а когда он шагнул вперед, у него подогнулись колени. Агата крепко обхватила Наоми руками, встав у нее за спиной. Однако Петрос быстро сориентировался и обнял брата за плечи, а другие повторили его движение – и вот уже они танцевали сиртаки, и их танец набирал силу и мощь. Они как будто праздновали бар-мицву или свадьбу, выступая перед теми, кого любят.

Мужчины вокруг начали ритмично хлопать в ладоши, и глаза Наоми стали мокрыми от слез. Это могла быть их свадьба, и Кристос, жених, танцевал бы перед ней.

– Кристос! – позвала она.

Каким-то образом он ее услышал, и их взгляды встретились. Теперь он танцевал для нее одной. Но его ноги запинались, и Петросу все трудней было держать брата. Немцы, ухмыляясь, наблюдали за ними.

Внезапно комендант выкрикнул:

– Genug! – «Достаточно».

Охранники бросились вперед с ружьями наперевес, чтобы остановить танец и развести мужчин в разные стороны. Кристос споткнулся, и Наоми увидела, как прищурился на него комендант.

– Du! Hier!

– Нет! – охнула она.

Агата крепче прижала ее к себе.

– Не смотри! – воскликнула она.

Но как Наоми могла отвернуться? Как могла покинуть Кристоса?

– Ему надо было спрятаться, – простонала она, но здесь прятаться было негде.

– Присесть, – приказал нацист. – Встать. Прыжок.

Петрос за спиной Кристоса преувеличенно размахивал руками, выполняя все команды, словно пытался передать энергию своему брату. Кристос пока справлялся, но Наоми видела, как его худая грудь ходит ходуном, и почти чувствовала, как его легкое, пробитое итальянской пулей, чуть не рвется по швам.

– Пусть они прекратят! – всхлипнула она.

Но нацисты не прекращали.

Краем глаза Наоми увидела, как Хельмут шагнул вперед, нарушив строй.

– Nicht den, – сказал он. «Не этот».

Но никто его не слушал. Кристос продолжал делать приседания и прыжки; его хриплое дыхание разрывало Наоми сердце. Наконец его ноги подкосились, и он упал на землю.

– Aufstehen! – взревел комендант. «Подъем!»

Но Кристос не мог подняться. Петрос в отчаянии потянул его за руку.