Анна Стюарт – Последнее дитя Аушвица (страница 7)
– Спасайся сам, брат, – выдохнул Кристос. – И позаботься о Наоми за меня.
– Кристос! – в слезах закричала Наоми. – Кристос, я тебя люблю!
Он повернул голову, и она увидела, как Кристос улыбнулся, прежде чем, с отвращением фыркнув, комендант ослабил поводок своего пса. Будто в жуткой замедленной съемке Наоми смотрела, как играют у него мышцы, как овчарка не сводит глаз со своей добычи, а с острых клыков капает слюна.
Кристос поднял вверх руки, и Наоми снова выкрикнула его имя, но тут Льеке схватила ее в объятия и отвернула от площади. У Наоми перед глазами плыли черные пятна боли и красные – крови, в ушах отдавался яростный собачий лай.
Его оборвал одиночный выстрел. Наоми открыла глаза и увидела Хельмута с пистолетом в руках, мертвого Кристоса у его ног и собаку, ощерившую пасть.
– Он его застрелил! – ахнула она.
– Он его спас, – тихонько поправила Льеке.
Наоми понимала, что это правда. Кристос умер быстро и без мучений. Овчарка не разорвала его зубами. Но все равно он был мертв. Руки, которые так недавно обнимали ее, разметались по плитам Платия Элефтериас; губы, которые ее целовали, были покрыты кровью, а глаза, которые ловили ее взгляд и обещали прекрасное будущее, закрылись навек.
– Ублюдки! – взвыла она.
Но Агата опять зажала ей рот и быстро потащила прочь. В оккупированных Салониках даже скорбь была непозволительной роскошью.
Глава 4. 13 июля 1942 года. Льеке
Наоми так тряслась, что Льеке испугалась, как бы ее сестра не свалилась в наскоро вырытую могилу вслед за Кристосом, и протянула руку, чтобы ее удержать. Наоми с изумлением глянула на нее, а потом, благодарная, прислонилась к Льеке. Ее личико в форме сердечка было бледным, а глаза – красными от слез. Льеке невыносимо было видеть свою задорную кузину настолько убитой.
Она не одна была такой, потому что, пока их небольшая процессия проходила по еврейскому кладбищу в центре города, им попалось немало других женщин в черном, оплакивавших родных и любимых. После той ужасной субботы, которую в городе окрестили «Черной», на кладбище прибыло новых могил, и каменотесы трудились от зари до темна, выбивая имена погибших на памятниках.
– Мне очень жаль, – сказал Петрос. – Я должен был его защитить.
– Никто не смог бы защитить его от этих чудовищ, – решительно возразила Льеке.
– Даже Хельмут, – добавила Наоми, пожимая сестре руку.
Они слышали, что молодого солдата бросили в тюрьму. Льеке казнила себя за то, что отказывалась говорить с ним, и даже Петрос переживал, что сомневался в его дружбе, хотя у него были собственные трудности. Его зачислили в трудовой батальон – именно туда якобы записывали мужчин на площади, – и на похороны брата он явился в сопровождении охраны, которая сейчас дожидалась, чтобы отвести Петроса на работы.
– Нам всем надо бежать в горы, – прошипел он, когда они вышли за ворота кладбища. – А не надеяться на милость этих зверей.
– Надо, – согласилась Агата. – Мы не можем жить как рабы.
– Но и как дикари мы жить тоже не можем, – заметила Сигрид, прижимая руку к уху.
Льеке озабоченно глянула на мать. Ее ухо воспалялось уже не в первый раз, и сейчас она мучилась от боли.
– Пока все хорошо, – подтвердил ее отец, обнимая жену, – но когда придет зима, сложно будет сказать, кто более жестокий хозяин: природа или нацисты.
Все покачали головами.
Одна тетя Агата возразила:
– Нацисты.
В этот момент, словно в доказательство ее правоты, большая черная машина свернула к кладбищу, и из нее вылезли двое гестаповцев в кожаных плащах.
– Господин Николаус Деметриу?
Теперь уже Льеке пошатнулась, и Наоми придержала ее. Но кузине было не под силу помешать осуществиться злому року.
Отец Льеке сделал шаг вперед.
–
Эсэсовцы удивились, но продолжали:
– Господин Николаус Деметриу, вы и ваша семья должны поехать с нами. У нас ордер на ваш арест.
– Арест? – Слово ударило Льеке, как кулак в живот.
Сигрид притянула к себе ее и Тони, так что Льеке оторвалась от Наоми и встала вместе с семьей перед гестаповцами.
– Только не дети! – взмолилась Сигрид.
Ее австрийский акцент заставил их еще раз сделать паузу – хотя снова ненадолго.
– Дети? – усмехнулся один, с головы до ног окинув Льеке взглядом. – Сколько им?
– Двенадцать и четырнадцать, – без промедления ответил Николаус.
Льеке открыла было рот, чтобы его поправить, но перехватила взгляд отца и осеклась. Всю жизнь ей внушали, что лгать нельзя, но под вражеской оккупацией обычные правила были неприменимы.
– Ладно, дети остаются. Но вот этот, – он схватил Тобиаса за руку, – поедет.
– Он же просто старик! – запротестовала Сигрид.
– Они тоже бывают опасными! – рявкнул гестаповец и затолкал Тобиаса в машину, смахнув красивую тирольскую шляпу с его седой головы.
Сигрид оттолкнула детей в сторону и, подобрав с земли шляпу, ласково надела ее обратно на отца. Льеке с гордостью смотрела на нее, но тут к ней обратился папа.
– Не пугайтесь, мои дорогие, – прошептал он, – это наверняка какая-то ошибка. Мы со всем разберемся и очень скоро вернемся домой. А пока, Льеке, ты за старшую.
Он что-то сунул ей в руку.
Она ощутила холод металла и, поглядев вниз, увидела ключ от дома.
– Папа… – начала было она, но его уже усадили в машину вместе с мамой и дедушкой, а потом дверцы с грохотом захлопнулись, и автомобиль сорвался с места, как будто для рейха важней всего в данный момент было запереть семью Деметриу в тюремной камере.
Льеке, ошеломленная, застыла на месте.
– Все будет хорошо, – сказала она Тоби. Но, господи помоги, она понятия не имела, что с ними станется на самом деле.
Она ощутила на плече теплую ладонь – рядом стояла тетя Агата и смотрела на племянницу необычно ласковыми глазами.
– Лучше вам пойти с нами, детка. Мы за вами присмотрим.
Льеке сжала в ладони ключ от дома. Вспомнила слова отца:
– Вы очень добры, – ответила она. – Но, думаю, нам лучше быть дома на случай, если появится какая-то информация.
Агата кивнула, и Льеке поняла, что поступает правильно. В конце концов, ей шестнадцать лет, что бы там ни подумали нацисты. Агата пообещала регулярно заглядывать к ним и помогать, Наоми добавила что-то милое, но слишком уж больно было смотреть на них, стоящих вместе, там, где только что стояли ее родители, поэтому Льеке поблагодарила родных, взяла Тоби за руку и решительно зашагала в сторону дома.
Вставляя в дверь отцовский ключ, она уже не чувствовала себя такой храброй. Хорошо, когда тебе доверяют, но Льеке вовсе не хотелось за все отвечать. Ей хотелось оказаться в безопасности: чтобы о ней заботились, подтыкали одеяло, а родители рядом тихонько переговаривались. Вместо этого она топталась в прихожей пустого дома, а Тоби смотрел на нее, не зная, что делать дальше.
– Нам надо поесть, – сказала она.
Льеке не чувствовала голода, но ужины были священным семейным ритуалом, поэтому она провела Тоби на кухню и заглянула в шкафчик, пожалев, что мать всегда делала больший упор на уроки, нежели на приучение ее к домашним обязанностям. Сигрид училась в Австрии в университете, когда Николаус женился на ней и увез в Салоники, и хотя ей нравилось в новой стране, она не придерживалась традиционного убеждения, что женщинам следует сидеть дома. Она настаивала, чтобы Льеке училась, а не осваивала на кухне рецепты долмадес и папуцакьи, чтобы кормить мужчин. И вот теперь Льеке в растерянности глядела на банки с крупами на полках. Она знала, что фасоль вроде бы нужно замачивать, а что потом?
– Меня мутит, – пожаловался Тоби. И правда, его лицо стало зеленым.
– Давай выйдем на воздух.
Льеке вывела его на террасу; обоих инстинктивно тянуло к бирюзовой воде. Однако сегодня безмятежность моря показалась им противоестественной, а люди, купавшиеся у берега, жестокими и бессердечными. Льеке хотелось закричать: «Вы разве не знаете, что произошло?» – мужчинам, рыбачившим со своих лодок, детям, нырявшим за раковинами, и женщинам, плававшим на мелководье с подушечками на шеях. Но, конечно, она этого не сделала. Трагедия была только их, Тоби и ее.
– Как мы будем жить? – спросил ее брат жалобно.
Льеке понятия не имела. Действительно,
– Я пойду и поговорю с ними, – заявила она Тоби.
– В гестапо?!
– Да. Я спрошу, где мама, папа и дедушка и можем ли мы как-то им помочь.