Анна Стюарт – Последнее дитя Аушвица (страница 4)
– Я знаю, – согласилась Наоми, повесив голову. – Я просто не уверена, что смогу.
Льеке предоставлялся шанс ретироваться с достоинством.
– Я могу его забрать, – предложила она.
– Ты?!
Неприязнь в голосе Петроса ее задела.
– Почему нет? Я часто хожу туда помогать монахиням, поэтому хорошо с ними знакома.
– Ты помогаешь в
– Я помогаю в
Мать Льеке внушала ей, что помогать надо там, где требуется помощь, а не там, где это принесет тебе дивиденды.
– Будет здорово, если ты сможешь его отнести, – обратилась к ней миссис Арити.
– Ладно. Хорошо. Ну, тогда… отдайте мне его.
Наоми явно ревновала, когда передавала ребенка Льеке, но у нее с ее красавчиком-парнем и так очень скоро появятся дети, поэтому Льеке была рада забрать этого. Его маленькое тельце было таким теплым, и он посмотрел на нее своими большущими глазами, когда она потуже завернула мальчика в одеяльце. Преувеличенно вежливо попрощавшись, она с радостью сбежала из дома Арити.
Домой Льеке добралась, когда уже темнело. Монахини охотно приняли маленького сироту, и она знала, что он будет в безопасности, но кое-что, сказанное одной из них, до сих пор тревожило ее.
– Он не обрезан? Это хорошо.
– Что тут хорошего? – обиженно спросила Льеке.
– Просто это защитит его от ненависти гитлеровцев. В Польше они сгоняют евреев в гетто, заставляют их носить желтые звезды и лишают всей собственности. Как в Средневековье!
Тяжело было не думать об этом, проходя мимо Белой Башни – старинной крепости, охранявшей город с XIV века, но не сумевшей сберечь от нацистских танков и самолетов. Оглядевшись по сторонам, Льеке слегка утешилась видом своего дома на берегу.
Она любила Салоники. Любила виллу, которую построил ее отец, с террасой над морем, откуда они с Тоби летом ныряли прямо в воду. Любила лодки, постоянно курсировавшие туда-сюда, и пожилых дам, которые купались, надев на шею специальные подушечки, чтобы не испортить прическу. Любила вечеринки, которые ее родители устраивали, и нарядных гостей, за счет которых держались их бизнес и светская жизнь. Ей не нравилось, что нацисты захватили страну, но за свою историю Салоники попадали в оккупацию неоднократно и всякий раз выживали, значит, выживут и теперь.
Конечно, нацисты отвратительны, но не все немцы нацисты. Так ведь?
Хельмут вот нет. Правда же?
Мысли были неприятными, и она обрадовалась, увидев Тоби, сидевшего на ступеньках крыльца и поджидавшего ее. Поскольку родители уделяли бизнесу много времени, забота о младшем брате частенько ложилась на Льеке, и она не возражала. Тоби уже исполнилось тринадцать, но вел он себя как маленький ребенок и был трогательно привязан к ней.
– Тоби! – окликнула она брата, помахав рукой.
Он бегом бросился ей навстречу.
– Льеке! – выкрикнул он. – Льеке вернулась!
– Не обязательно извещать об этом весь мир. – Она рассмеялась, обнимая его, но почувствовала, как его худое тельце напряглось в ее руках, и отстранилась. – В чем дело?
– Ни в чем, Льеке. – Он опять подчеркнул ее имя и покосился в сторону дома, где в окне появилось лицо их мамы.
Что тут творится?
Сигрид спустилась по ступенькам.
– Заходи, дорогая! – позвала она чересчур жизнерадостным тоном.
– Все хорошо, мам? – спросила Льеке.
– Да-да, все отлично. Я просто рада видеть тебя.
Тоби состроил сестре гримасу, и она рассмеялась. Но когда мать строго велела ему «сидеть тут» и повела Льеке в гостиную, ее радость как ветром сдуло. Папа и дедушка Тобиас сидели, склонившись над радио, и ей стало ясно, что Тоби оставили караулить на крыльце, чтобы он предупредил, кто идет – Льеке или Хельмут.
– Очень вовремя, детка, – сказал отец, приветствуя ее. – Нам сообщили, что будет важная передача.
Льеке неохотно пододвинула себе табурет и присела у ног деда. Тобиас, ее дедушка по материнской линии, переехал к ним жить два года назад, после того как Гитлер захватил Австрию и начались притеснения евреев. Дед регулярно слушал иностранные передачи, молясь, чтобы новости были хорошими – но те были плохие. Льеке обычно избегала их, но на следующей неделе ей исполнялось шестнадцать и, возможно, наступало время и правда повзрослеть, как резко выразился Петрос. Она сосредоточилась на голосе диктора, прилагая усилия, чтобы понимать английский – свой третий язык. Но пока речь шла об Африке и сложно было разобраться, кто там берет верх.
Льеке не понимала, что тут особенно важного, но затем диктор прочистил горло и отчетливо произнес: «Сегодня до Великобритании добрался еврей, сбежавший из концентрационного лагеря в Люблине. Он сообщил, что еврейский народ, мужчин и женщин всех возрастов, систематически истребляют. Он говорил о массовых расстрелах, фургонах с ядовитым газом и…»
– Нет! – вскричал Тобиас, вскочив на ноги, и выключил радио. Его лицо побагровело от ярости; он отчаянно размахивал своей тростью. – Нет, этого не может быть! Это обман! Жестокая и хитрая британская пропаганда, чтобы заставить их войска лучше сражаться. Немецкий народ не станет убивать евреев. Переселять – может быть…
– Что уже очень плохо, фатти, – вставила Сигрид, пытаясь схватить его за руку.
– Что уже очень плохо, но такое не раз случалось за нашу историю. Однако все остальное – нелепые россказни. Казни? Поезда смерти? Отравляющий газ? Чепуха! Я не верю ни единому слову. Проклятые британцы передают по радио откровенную ложь!
Льеке, ошеломленная, смотрела, как ее мать пытается успокоить деда; отец тем временем побежал прятать радиоприемник под кучей угля во дворе – он как будто хоронил и «важную передачу», и ужасные новости. Была ли в них правда? И может ли быть по-другому? Она всегда считала, что знаменитая Би-би-си во все вносит ясность, но сейчас она, наоборот, сделала ситуацию подозрительной. Похоже, даже правда стала жертвой войны, как и свобода.
После ужина, пока взрослые занимались своими делами, Льеке присела на краешек террасы рядом с Тоби, свесив ноги над водой Эгейского моря. Ветер гнал по ней мелкие волны, но уже почти наступил апрель и было совсем тепло. К тому же Льеке разгорячилась от досаждающих мыслей и радовалась прохладе.
– Что говорили по радио, сестричка? – спросил Тоби, доверчиво заглядывая ей в глаза.
Она поежилась.
– Да как обычно. Про пушки и бомбы.
– Ненавижу пушки и бомбы.
– Я тоже. – Льеке поглядела на бухту, освещенную луной и такую мирную – если не замечать Белой Башни, на которой стоял вражеский караул.
– Ненавижу нацистов, – сказал Тоби.
– Тс-с, Тоби! – Она зажала ему рот ладонью. – Нельзя говорить это вслух.
– Из-за Хельмута?
– Нет. Из-за… оккупации. Никогда не знаешь, кто подслушивает.
– Все равно я ненавижу их всех.
– Я тоже.
Тоби шлепнул по воде ногой, и всплеск немного успокоил Льеке. Но потом брат сказал:
– Хельмут нехороший человек, Льеке? – и она опять разволновалась.
– Я не думаю, что он нехороший, Тоби, – осторожно ответила она. – Но его сограждане сейчас делают нехорошие вещи.
– Ты о немцах?
– Да.
– А разве дедушка не немец?
– Он австриец.
– Но разве Австрия сейчас не то же самое, что Германия? Разве она не Третий рейх?
Льеке едва удержалась, чтобы не зажать руками уши и не закричать, чтобы не слышать брата. Он не был ни в чем виноват. Тоби задавал совершенно здравые вопросы, но она не хотела думать об ответах.
К ее огромному облегчению, мама позвала:
– Тоби! Пора ложиться.
Брат надулся.
– Можно еще десять минут? – умоляюще попросил он.
– Нет, – последовал решительный ответ.