Анна Соколова – Два голоса (страница 9)

Я сидела на кухне до утра и не плакала — вот что странно. Я сидела совершенно сухая и трезвая и думала: ну хорошо. Значит, вот столько я стою.

Заплакала я через девять дней, в автобусе, ни с того ни с сего.

Я много раз потом это прокручивала. Была ли я права.

Я была не права. Я устроила проверку, а проверки — это подлость, я это уже тогда понимала. Нельзя говорить «давай не будем», имея в виду «удержи меня». Нельзя предъявлять человеку счёт в виде ультиматума.

Но и он был не прав. И он был не прав сильнее.

Потому что уйти с первого раза — это не благородство. Это облегчение.

Он в ту ночь испытал облегчение, и я это знаю, потому что видела его спину в дверях. У виноватого человека спина другая.

Двадцать лет спустя я сказала это нашей дочери по телефону — что если он уходит с первого раза, значит, не твой.

Он стоял в коридоре и слушал. Я знала, что он стоит и слушает.

Я специально не понизила голос.

Глава восьмая

Ему двадцать два. Ей двадцать два.

ОН

Её звали хорошо. Ей всё в жизни давалось легко, включая меня.

Мы были вместе пять месяцев. Она ни разу на меня не повысила голос, ни разу не обиделась, ни разу не сказала «нам надо поговорить». Она варила суп и не спрашивала, умею ли я. Она смеялась над всеми моими шутками, включая несмешные.

Это было чудовищно.

Я тогда не понимал почему. Я думал, со мной что-то не так: вот тебе спокойная, добрая женщина, живи и радуйся. А я каждый вечер шёл к ней домой, как на работу.

Однажды ночью — в марте, я почему-то точно помню, что это был март, — она положила голову мне на плечо и сказала:

— Ты меня любишь?

И я сказал: да.

Вот это был худший поступок моей жизни. Не измена, не враньё про телефон, ничего из того, что будет дальше. Вот это.

Потому что я не соврал.

Я по-своему её любил. Она была хорошая, ей было двадцать три года, и она в меня верила. И я сказал «да», прекрасно зная, что через полгода уйду, и зная, что она это запомнит, и зная, что говорю это голосом, который приберегал для другого человека.

Я в ту ночь долго не спал. Лежал и делал в голове то, что делал весь тот год: спорил.

Я целый год вёл внутренний суд. Я собирал улики. Я вспоминал её лицо, когда она сказала «давай не будем», и говорил себе: вот, видишь, она первая. Она сама. Я тут ни при чём.

Двенадцать месяцев я доказывал сам себе, что я потерпевший, — и ни разу, ни одного раза за весь год не набрал её номер.

Один раз я её видел.

В ноябре, на улице, из окна маршрутки. Она шла с сумкой и с кем-то разговаривала по телефону и смеялась.

Маршрутка стояла на светофоре секунд двадцать. Я мог выйти. Дверь была открыта, люди выходили.

Я досчитал до двадцати и не вышел. Я даже помню, что считал, — вот, оказывается, мы оба всю жизнь считаем.

Потом она рассказала, что тоже меня видела в том году. Другой раз, в другом месте, и тоже не подошла.

Мы тогда посмеялись.

Мы очень зря посмеялись. Там смешного не было ни грамма.

ОНА

Его звали хорошо. Ему было тридцать четыре, и он был взрослый.

Вот это меня и купило — не деньги, хотя деньги были, и не то, что он водил меня в места, где я раньше не бывала. Меня купило, что он был взрослый.

Он никогда не забывал. Никогда не опаздывал. Он говорил «я заеду в восемь» и заезжал в восемь, и первые два месяца я от этого испытывала почти физическое наслаждение.

Он был внимательный. Он спрашивал, как прошёл день, и выслушивал ответ до конца. Он знал, какой кофе я пью.

И он не знал обо мне ничего.

Мы прожили — ну, «прожили» громко сказано, но мы были вместе довольно долго, — и за всё это время он ни разу не спросил ни одной вещи, на которую мне было бы трудно ответить.

Он собирал меня, как собирают сервиз: чашка, блюдце, вот и славно.

В ту ночь — ту самую, в марте, мы сравнили потом даты, и это действительно был примерно один и тот же месяц, хотя я не поручусь за неделю, — в ту ночь всё было очень правильно.

Он делал всё правильно. Он вообще всё делал правильно, он был опытный и внимательный мужчина.

И я в середине поймала себя на том, что смотрю в потолок и думаю про завтрашнюю пару.

Я потом ушла в ванную и сидела там на краю ванны минут пятнадцать.

Я плакала не от того, что мне было плохо. Мне было нормально. Вот именно — нормально, ровно, аккуратно, как в поликлинике.

Я плакала, потому что поняла: меня можно очень хорошо трогать и совсем не знать.

И ещё я поняла, что я умею быть с человеком, которого не люблю, и что мне это даётся легко. Вот это открытие про себя было самое неприятное. Я всегда думала, что я не такая.

Я вернулась из ванной и была с ним особенно ласкова, потому что была виновата.

Мужчины, если вы читаете вслух — запомните эту строчку. Когда женщина вдруг становится особенно ласковой без повода, это не всегда любовь. Иногда это компенсация.

Его я тоже видела один раз за тот год.

В ноябре. Из окна маршрутки — он думает, что это он меня видел, а на самом деле я его тоже.

Я шла с сумкой и болтала по телефону и, когда увидела его в окне, засмеялась специально. Громко, запрокинув голову, как не смеялась месяцев восемь.

Маршрутка стояла на светофоре. Я досчитала до двадцати.

Он не вышел.

Я дошла до угла, свернула и там прислонилась к стене, и меня трясло минут пять.

Мы потом посмеялись над этой историей.

Я никогда в жизни так не жалела, что засмеялась.

Глава девятая

Им по двадцать три.

ОН

Мы сошлись обратно в мае, и это было ни капли не романтично.

Никаких вокзалов, никаких «я всё понял». Мы встретились на похоронах общего знакомого — парень с нашего курса разбился на мотоцикле, — и стояли рядом, и потом поехали вместе на поминки, и потом он поехал меня провожать, а вернее, я её, а вернее, никто никого, мы просто три часа ходили.

Через одиннадцать дней она перевезла вещи.

Первые три недели было хорошо так, что страшно.