Анна Соколова – Два голоса (страница 8)
И он всё равно нашёл выход. Он двадцать лет говорил при гостях: «А я ведь их когда-то на ноги поставил».
Мой муж каждый раз молчал.
А я каждый раз вспоминала таз с горячей водой и думала: ничего. Ничего. Я одна знаю, чем ты за это заплатил, и мне этого достаточно.
Глава седьмая
ОН
Меня не было на её дне рождения.
Вот главный факт моей биографии за двадцать один год. Всё остальное — подробности, которые никому не интересны.
Подробности такие. Я взял смену. Мне позвонили в четверг и предложили выйти в субботу за тройную — какой-то срочный завоз, — и я согласился, потому что мы тогда ещё догребали по деньгам после отцовского долга и потому что тройная это была тройная.
Я собирался успеть. Я честно рассчитывал: закончу в семь, к девяти буду.
Мы закончили в полночь.
Телефон сел ещё в начале смены, зарядки на базе не было, и я весь вечер работал с одной мыслью в голове: ничего, объясню.
Вот это — «ничего, объясню» — надо бы выбить у всех мужчин на лбу зеркально, чтобы каждое утро читали.
Я приехал к ней в час ночи.
Все уже разошлись. Она сидела на кухне общежития одна, в том платье, и на столе стоял торт, разрезанный на одиннадцать кусков, из которых было съедено девять.
— Телефон сел, — сказал я с порога.
Она кивнула.
— Я взял смену. За тройную. Я думал, до семи.
Она снова кивнула.
— Скажи что-нибудь.
— Я сказала им, что ты заболел, — сказала она. — Одиннадцать человек. Я одиннадцать раз повторила, что ты заболел, и я видела по лицам, что мне не верят, и всё равно повторяла.
— Ну прости.
— Ты знаешь, что самое смешное? — Она смотрела в стол. — Я весь вечер боялась не того, что ты не пришёл. Я боялась, что ты придёшь и увидишь, какие у меня жалкие друзья и какая жалкая кухня.
Я сел напротив.
— Я всё время тебя жду, — сказала она. — Двадцать один день ждала. Три месяца ждала, пока ты решишься с матерью. Пять месяцев ждала, пока ты отдашь долг. Сегодня шесть часов ждала. Я устала ждать, мне двадцать один год.
— Ну а что мне было делать? Отказаться от смены?
— Да.
— Мы бы жили на что?
— Не знаю, — сказала она. — Придумал бы.
И потом:
— Давай не будем.
Я спросил: что «не будем».
— Вообще, — сказала она. — Не будем вообще.
И вот тут я сделал то, за что расплачивался следующие полвека.
Я встал и ушёл.
Я даже не спорил. Я сказал что-то вроде «как хочешь» — я помню, что фраза была короткая и достойная, — и вышел.
Я шёл пешком через весь город и объяснял себе, что поступил правильно. Что настоящий мужчина не унижается. Что если человек говорит «не будем», надо уважать.
Мне было двадцать один год, и я был полный идиот.
Она не хотела расставаться. Это было не решение — это был крик. Она сказала «давай не будем» ровно для того, чтобы я сказал «нет».
А я сказал «как хочешь».
Я понял это не через год и не через десять. Я понял это в сорок с чем-то, в какой-то совершенно посторонний вечер, когда она при мне разговаривала с нашей дочерью по телефону и сказала ей: «Если он уходит с первого раза — значит, не твой».
Она не имела в виду меня. Она вообще про меня в ту минуту не думала.
А я стоял в коридоре и держался за стену.
ОНА
Я готовила три недели.
Я не умею праздновать. Я всю жизнь не умела, у нас дома дни рождения были поводом, чтобы отец выпил. Но в двадцать один мне вдруг захотелось.
Я хотела, чтобы он вошёл и увидел: вот мои люди, вот мой стол, вот я. Я хотела показать ему, что я не только его девочка, что у меня есть своё.
Одиннадцать человек. Торт я пекла сама и запорола корж, и пекла второй.
Первый час я смотрела на дверь через каждые три минуты. Потом стала смотреть реже, чтобы никто не заметил. Потом начала врать.
«Он заболел». Одиннадцать раз.
На третьем разе мне стало легче. На шестом я почти поверила сама. На девятом одна девочка — не подруга, случайная, с курса — посмотрела на меня и сказала: «Бедная».
Вот это «бедная» я не забыла до сих пор.
Они ушли в одиннадцать. Я осталась с тортом.
И у меня было два часа наедине с собой, и за эти два часа я всё сложила.
Двадцать один день. Смех за столом у его матери. Отец. «Твой-то не отдаёт». И вот теперь торт.
И я поняла одну вещь, которую формулировала потом всю жизнь по-разному: я всё время его жду, а он всё время где-то, где важнее.
Он пришёл в час ночи и с порога сказал про телефон.
Не «прости». Не «я идиот». Про телефон.
Мужчины почему-то уверены, что если объяснить причину, то обида отменяется. Как справка в школу.
Я сказала: давай не будем.
Я это сказала, глядя в стол, и у меня всё внутри сжалось в кулак и ждало.
Ждало одного: чтобы он сказал «нет».
Не «прости», не «я исправлюсь», ничего такого. Одно слово. «Нет». Сядь напротив, возьми меня за руки, скажи «нет, будем», и я растаю за полторы секунды, и мы доедим этот торт вдвоём.
Он сказал: «Как хочешь».
И ушёл.