Анна Соколова – Два голоса (страница 10)

А на четвёртой я спросил.

Ночью, в темноте, самым спокойным голосом, каким только мог:

— Сколько у тебя было?

— Не надо.

— Просто скажи.

— Не надо, слышишь.

— Один?

Она молчала.

— Значит, не один.

— Один, — сказала она. — Два месяца.

И я, как дурак, выдохнул. Два месяца — это ерунда. Два месяца — это от скуки.

— А у тебя? — спросила она.

— Одна. Недолго.

Мы оба тогда соврали. Я знал, что вру, и много лет думал, что вру один.

Дальше надо было замолчать. Вот прямо тут, на этом месте, — замолчать и спать.

Я спросил, какой он был.

— Не буду отвечать.

— Старше?

Молчание.

— Насколько старше?

— Перестань.

— Насколько.

— Он был взрослый, — сказала она. — Он ни разу никуда не опоздал.

Я до сих пор считаю, что это была самая жестокая фраза, которую я слышал за свою жизнь, и я до сих пор не уверен, что она сказала её нарочно.

Я встал и вышел на кухню.

Я сидел там в темноте и у меня внутри работало что-то очень тяжёлое и очень тупое. Я представлял. Вот это самое страшное — я представлял, детально, помимо воли, и не мог остановиться.

Она пришла минут через двадцать, села на пол у моих ног и сказала:

— Давай мы этого не будем доводить до конца.

— Чего не будем?

— Этого разговора. Мы можем его сейчас довести до конца, и тогда мы всё узнаем, и тогда мы не выживем. Или мы его прямо сейчас бросим на середине и никогда не вернёмся.

Я молчал долго.

— Никогда? — сказал я.

— Никогда.

И мы не вернулись.

Пятьдесят два года. Ни разу. Ни в ссоре, ни спьяну, ни в самые чёрные вечера — а чёрные были, вы ещё увидите, — мы ни разу не тронули тот год.

Это был лучший договор в моей жизни и, возможно, худший.

В ту ночь я был с ней грубее, чем когда-либо. Я не горжусь. Она поняла, зачем мне это, и позволила, и я до сих пор не знаю, что мне с этим знанием делать.

А потом я заплакал.

Первый раз при ней. Мне было двадцать три года, я лежал лицом в подушку и ревел, а она лежала сверху и держала мою голову двумя руками, как держат арбуз, чтобы не уронить.

— Тихая, — сказал я.

Первый раз за год и два месяца.

ОНА

Восемь месяцев.

Не два. Восемь.

Я сказала «два» не задумываясь, у меня вылетело автоматически, как у человека, который заранее приготовил ответ, — я действительно его приготовила, ещё в апреле, ещё до похорон, на всякий случай.

Восемь месяцев и ещё немножко.

Я держу эту цифру пятьдесят два года. Он читает сейчас вслух и не знает.

Он спросил, какой тот был, и я ответила плохо. Я ответила очень плохо, я это поняла в ту же секунду.

«Он ни разу никуда не опоздал».

Я не хотела ударить. Клянусь. Я просто не нашла ни одного нейтрального слова — у меня в голове про того человека было записано именно это, единственное, что его отличало.

Но когда я увидела лицо моего — я поняла, что попала туда, куда даже не целилась. В день рождения. В торт на одиннадцать кусков.

И знаете что? Мне на полсекунды стало хорошо.

Вот это я про себя и узнала в двадцать три года: что я умею бить и что мне бывает от этого сладко.

Я потом всю жизнь с этим боролась. Иногда проигрывала.

Он ушёл на кухню и сидел там в темноте.

Я лежала и слушала тишину и понимала, что сейчас решается всё. Что мы стоим на краю: ещё три вопроса — и мы разберём этот год по косточкам, и он узнает про восемь месяцев, и про то, что тот человек снимал мне квартиру, и про то, что я почти согласилась уехать с ним.

И мы не переживём. Не потому, что я виновата. Потому что он не переживёт, что я была нормальной женщиной без него.

Я пошла на кухню и села на пол.

— Давай мы этого не будем доводить до конца.

Я до сих пор считаю это самой умной фразой, которую произнесла за всю жизнь.

Люди почему-то верят, что в семье надо всё договаривать. Что правда лечит. Я вам скажу как человек, проживший с одним мужчиной пятьдесят с лишним лет: неправда.

Есть разговоры, которые надо бросить на середине и потом всю жизнь обходить, как яму во дворе. Вы её обходите машинально, вы про неё уже и не думаете, — но она есть, и вы оба знаете, где она.

В ту ночь он был со мной грубым.

Я знала, зачем. Он затирал. Он поверх того года писал своё, торопливо, чтобы не осталось.

Я позволила. Я не просто позволила — я ему помогла.