Анна Соколова – Два голоса (страница 6)

На третий я пришёл к ней, сел на кухне в общаге, достал телефон и набрал мать при ней.

— Мам. Привет. Слушай, ты вчера про суп сказала. Не надо так больше.

Мать в трубке сначала не поняла. Потом поняла и включилась: что я имею в виду, что она такого сказала, что ей теперь, молчать в собственном доме, и вообще — ага, понятно, вот оно, началось, я же говорила.

Я выслушал. И сказал:

— Мам, я не спорю. Я просто прошу.

И положил трубку.

Я до сих пор считаю, что это был самый мужской поступок за все мои двадцать лет. Он занял минуту сорок.

Она сидела напротив и смотрела в стол. Потом встала, обошла стол и села мне на колени — молча, лицом в шею.

И заплакала.

Я тогда решил, что она плачет от радости, что я наконец за неё вступился.

Я ошибался, но узнал об этом лет через тридцать.

ОНА

Пирог был прекрасный. Я это говорю совершенно серьёзно: его мать пекла лучший творожный пирог, который я ела в жизни, и я потом двадцать лет пыталась его повторить, и не вышло ни разу, и она мне рецепт дала неполный — нарочно.

Первые полчаса я старалась. Я сидела прямо, отвечала полными предложениями, хвалила сервиз.

Я пришла её завоёвывать. У меня и мысли не было, что можно прийти просто так.

Она спросила, кто мои родители. Я ответила. Она спросила про отца — я ответила и про отца, хотя про отца отвечать было нечего хорошего. Она спросила, на чьи мы снимаем.

А потом — про суп.

И он засмеялся.

Я вам попробую объяснить, что со мной произошло в эту секунду, потому что снаружи не произошло ничего: женщина пошутила, мальчик засмеялся, чай разлит.

У меня внутри как будто выключили свет.

Я двадцать лет прожила в доме, где отец шутил, а мать смеялась. Всегда. Что бы он ни сказал. Он говорил ей при гостях такое, от чего мне в двенадцать лет хотелось провалиться, — а она смеялась и подкладывала ему салат.

И я всю юность обещала себе одно: я никогда не буду смеяться.

И вот я сижу за чужим столом, с чужой брошкой напротив, и смеётся — он.

Я допила чай. Я похвалила пирог. Я попросила рецепт.

В автобусе он спросил, чего я.

— Ничего.

Потому что как это объяснить? «Ты засмеялся» — звучит ничтожно. Двадцатилетняя девочка обиделась на шутку про суп. Меня бы саму засмеяли.

И всё-таки я сказала. На остановке. Я сказала: ты мог сказать одно слово.

— Она бы обиделась.

— А я не обиделась?

— Ты взрослый человек, а она старая женщина.

Вот тут я поняла, где я нахожусь. Мне двадцать лет, и мне только что объяснили правила: ты крепкая, она нет, поэтому терпеть будешь ты.

Я не стала спорить. Я пошла домой пешком, сорок минут, и всю дорогу вела с ним блестящий разговор, в котором побеждала.

Два дня я была ледяной вежливой стервой, и мне это очень нравилось.

А на третий он пришёл, сел и набрал мать при мне.

Я сначала не поверила. Я думала, он для вида. Я думала — сейчас скажет пару обтекаемых фраз.

А он сказал: «Не надо так больше».

Она в трубке начала на него наезжать — я слышала её голос через весь стол. И он не стал спорить. Он сказал: «Мам, я не спорю. Я просто прошу».

И положил трубку.

Я встала, обошла стол, села к нему на колени и заревела.

Он до сих пор думает, что от радости.

Я плакала от жалости. К нему. Потому что я в ту минуту увидела всё сразу: как ему было страшно. Как он весь сжался, пока набирал. Как у него дрожал голос на слове «мам». И я поняла, чего ему стоила эта минута сорок и что таких минут у него в запасе немного.

Я в тот вечер заключила сама с собой договор, о котором ему не сказала.

Я решила: я больше не буду просить его выбирать между мной и матерью. Никогда. Пусть у него будет мать, пусть я буду сама по себе, я сильная, я справлюсь.

Я держала этот договор тридцать лет.

И знаете, что я вам скажу на старости лет? Это было самое глупое решение в моей жизни.

Потому что он ведь мог. Он тогда, в двадцать, доказал, что мог. А я пожалела — и отобрала у него возможность быть на моей стороне, и он к этому очень быстро привык.

Я потом много раз вспоминала тот телефонный звонок.

Особенно в двадцать девять, когда моя собственная мать жила у нас третий месяц, а он молчал, и я ждала от него того же самого — одного слова, — и не дождалась.

Но это глава шестнадцатая.

Глава шестая

Ему двадцать. Ей двадцать.

ОН

Нам не хватало на комнату. Залог, месяц вперёд и комиссия — я помню сумму до сих пор, могу назвать цифру, но не буду, она вам ничего не скажет.

Я собрал две трети. Оставалась треть, и её негде было взять.

— Только не у моего отца, — сказала она. — Слышишь? Что угодно, только не у него.

— Я и не собирался.

Я пошёл к её отцу через четыре дня.

Один, не предупредив, в пятницу вечером. Я даже рубашку погладил — ту самую синюю, других у меня не было.

Он открыл, посмотрел на рубашку, всё понял с порога и очень обрадовался. Вот это я запомнил на всю жизнь: он обрадовался. Не деньгам, не гостю — он обрадовался тому, что я пришёл просить.

Он усадил меня на кухне. Он налил себе и мне. Он сорок минут рассказывал, как в моём возрасте работал на двух работах, а потом сказал:

— Сколько?

Я назвал.

Он достал деньги сразу. Они у него лежали в ящике под скатертью, он даже не вставал из-за стола, — то есть он всё это время знал, что даст, и просто сорок минут меня выдерживал.

— Держи. — И, когда я уже взял: — Смотри, отдавать будешь ты. Не она.