Анна Соколова – Два голоса (страница 5)
Не был. Ни разу за пятьдесят шесть лет. Это единственное обещание, которое я сдержал буквально.
Костю она не удалила. Я проверил через год.
ОНА
Он проверил через год, я знаю. Он думает, я не знаю.
Костя был хороший мальчик, который был в меня влюблён, и я это прекрасно понимала, и — да, скажу правду — мне это было приятно.
Вот вам вся правда про девятнадцатилетнюю меня: у меня был человек, которого я любила до головокружения, и параллельно мальчик с конспектами, чьё «спокойной ночи» я читала перед сном и чуть-чуть грелась.
Я никогда ему ничего не обещала. Я ни разу не написала ему ни одного лишнего слова — можете проверить, там всё было стерильно. Но я не сказала ему «не пиши мне».
И вот это «не сказала» — оно и было тем, за что мне потом стало стыдно.
Не перед своим. Перед Костей. Мальчик год ходил за мной с конспектами, потому что я из тщеславия не потрудилась произнести четыре слова.
А когда он влез в телефон — я взорвалась.
Знаете почему? Не потому, что было что скрывать. Потому что я в ту секунду поняла, что теперь я всегда буду под наблюдением. Что у меня больше нет своей территории. Мне девятнадцать, я четыре месяца как ушла от матери, которая читала мои дневники, — и вот он, тот же самый жест, только уже от любимого человека.
— Ты меня проверял!
— Я время смотрел.
Он врал плохо. Он всю жизнь врал плохо — кроме одного раза, про который будет глава девятнадцатая.
Мы орали, стучали соседи, и в какой-то момент я села на кровать, потому что у меня кончились силы.
И сказала то, ради чего, наверное, вообще была эта ссора.
— Тебя не Костя мучает. Ты три недели не звал. Ты до сих пор не веришь, что я тебя выбрала.
Он молчал.
Он молчал так, что я всё поняла. И у меня на секунду промелькнула очень взрослая, очень усталая мысль — в девятнадцать лет, представляете: господи, это же навсегда. Это не пройдёт. Я буду с человеком, который не верит, что его выбрали, и мне придётся говорить ему это каждые несколько лет до конца жизни.
Я не ошиблась. Ни на день.
Помирились мы сразу, потому что в девятнадцать лет мирятся сразу, тело не умеет держать обиду дольше часа. Это потом оно научится держать месяцами.
Я его укусила. Не знаю зачем. Мне нужно было оставить на нём хоть что-нибудь, что останется до завтра.
— Я не буду извиняться за телефон.
— Знаю.
— Но больше не буду.
— Будешь.
Он не стал. Ни разу.
И я, дура, сорок лет считала это доказательством доверия.
А это было не доверие. Он просто с того вечера решил, что лучше не знать.
Глава пятая
ОН
Мать пекла пирог два дня. Это надо понимать сразу: два дня, с творогом, потому что творожный был у нас в доме парадным.
Она вообще готовилась. Достала сервиз, который доставали три раза в жизни. Надела брошку.
Я вёл её знакомиться с матерью и по дороге двадцать раз сказал: «Она нормальная, просто резковатая». Я это говорил, чтобы подстелить.
Первые полчаса всё было хорошо.
Потом мать спросила, кто её родители. Потом — сколько получает отец. Потом — снимаем ли мы и на чьи.
А потом, разливая чай, она сказала:
— А суп-то она варить умеет?
И я засмеялся.
Вот и всё. Вот вся глава, собственно. Я засмеялся.
Не потому, что мне было смешно. Потому что я двадцать лет прожил в доме, где над материными выпадами смеются — это был единственный способ их пережить. У нас так было заведено: мать говорит гадость, все смеются, мать довольна, гадость растворяется.
И я сделал то, что делал всегда.
— Научится, — сказал я. И засмеялся.
Она — моя, не мать — держала чашку и улыбалась. Ровно улыбалась, вежливо. И я даже подумал: ну вот, обошлось.
В автобусе она молчала.
— Ты чего?
— Ничего.
— Она не со зла. Она всем так. Она моему брату жену вообще три года не признавала.
— Я знаю.
— Ну и всё тогда.
— Ну и всё.
Она молчала до самой остановки, а на остановке сказала:
— Ты засмеялся.
— И что?
— Ты мог сказать одно слово. Одно. «Мам».
— Она бы обиделась.
— А я не обиделась?
— Ты взрослый человек, а она старая женщина.
И вот эту фразу — «ты взрослый человек, а она старая женщина» — я потом слышал от неё обратно раз, наверное, двести. Она мне её возвращала все пятьдесят лет, в самых разных ситуациях, и всегда по делу.
Она не кричала. В том-то и дело, что она не кричала.
Она просто сказала:
— Понятно.
И пошла домой пешком. Отказалась, чтобы я провожал.
Два дня мы не разговаривали. Я звонил — она брала трубку и отвечала вежливо. Вежливо — это было хуже всего.