Анна Соколова – Два голоса (страница 4)
В середине у него не получилось.
И вот тут была развилка на всю нашу жизнь. Я могла сказать: «ничего страшного» — и это была бы катастрофа. Я могла сказать «бывает» — катастрофа. Я могла погладить его по щеке — тоже катастрофа, я почему-то это точно знала.
Я положила руку ему на затылок и заткнулась.
Мне было девятнадцать лет. Откуда я это знала — не спрашивайте. Женщины знают такие вещи лет на десять раньше, чем начинают понимать.
Потом всё было хорошо. Не так, как в книжках, — но хорошо.
И вот что я вам скажу про первый раз, раз уж мы взялись за честность: главное в нём случилось не в кровати, а после.
После он не отвернулся.
Я до этого много чего слышала от подруг. Про то, как отворачиваются, как закуривают, как начинают говорить про пары в понедельник. А он лежал лицом ко мне, подпёр голову рукой и смотрел на меня, как смотрят на что-то, что можно потерять.
Мне было холодно и очень хорошо.
— Холодно?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
А потом он сказал эту вещь. Про то, что все на даче думали, что я тихая.
Он не знал, что попал в самое больное.
Я всё детство была «удобная». «Такая спокойная девочка». Мать говорила гостям: «с ней вообще никаких проблем». А я лежала ночами и орала внутри — про отца, про школу, про то, что меня никто никогда ни о чём не спросил.
И вот приходит девятнадцатилетний дурак, который на четверть часа раньше не мог справиться с пуговицей, и говорит: ты самый громкий человек, которого я знаю, просто этого никто не слышит.
— Повтори.
— Тихая.
Я плакала. Тихо, он не заметил, — ну или заметил и правильно сделал вид.
Он звал меня так пятьдесят шесть лет.
Было четырнадцать лет в середине, когда он не звал меня никак. Просто никак — ни по имени, ни Тихой, вообще без обращения. Я заметила это на третий год и молчала одиннадцать.
Но об этом позже.
Глава четвёртая
ОН
Я взял её телефон посмотреть время.
Клянусь. Вот именно за этим. Мой сел, её лежал на столе, я взял, нажал кнопку — и на экране висело сообщение.
«Ну ты подумай хотя бы. К.»
Я его прочитал раньше, чем успел решить, читать мне его или нет. Это занимает полсекунды и потом не отменяется.
Дальше я сделал то, за что мне стыдно до сих пор: я открыл переписку.
Там было двадцать сообщений. Ничего особенного, если разбирать по одному. Проводил до общежития. Занял конспект. «Спокойной ночи». Вот это «спокойной ночи» — четыре раза за месяц.
Она вышла из ванной, вытирая голову, увидела меня с телефоном и остановилась.
— Ты чего делаешь?
— Кто такой Костя?
Тишина.
— Ты лазил в мой телефон.
— Кто. Такой. Костя.
— Ты лазил в мой телефон!
Вот так у нас всё и пошло. Два вопроса, друг друга не слышащие, — и это была, я теперь понимаю, генеральная репетиция следующих пятидесяти лет.
— Костя с нашего курса, — сказала она. — Он мне носит конспекты. И он мне не нужен, и он это знает, и ты это знаешь.
— Он пишет тебе «спокойной ночи».
— И что?
— Четыре раза за месяц.
— Ты посчитал?!
Я посчитал. Конечно, я посчитал. Я всё в этой жизни считаю: двадцать один день, четыре сообщения, потом будут годы и суммы на счетах, я такой человек.
Она стала красная.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты понимаешь, что ты меня проверял?
— Я время смотрел.
— Не ври мне хотя бы сейчас.
Мы орали минут пятнадцать. Соседи стучали в стену. Я сказал, что если ей нужен кто-то, кто носит конспекты, то пожалуйста. Она сказала, что мне, видимо, нужна не девушка, а протокол. Я сказал, что она мне не ответила ни на один вопрос. Она сказала, что не обязана отчитываться.
А потом она вдруг села на кровать и сказала совсем другим голосом:
— Тебя не Костя мучает.
— А кто?
— Ты меня три недели не звал. — Она посмотрела на меня. — Ты до сих пор не веришь, что я тебя выбрала. Ты каждый день ждёшь, когда я опомнюсь.
Я не ответил.
Потому что ответить было нечего. Она была права на сто процентов, и это было так точно, что у меня перехватило горло.
— Я не буду всю жизнь доказывать, — сказала она.
И вот это оказалось враньём, потому что доказывать ей пришлось всю жизнь, и мне тоже, и по-моему, это и есть брак, но тогда мы этого не знали.
Мы помирились там же, зло, быстро, наполовину одетые, без единого слова. Я держал её лицо и не мог смотреть в глаза. Она один раз укусила меня за плечо — не ласково, а так, как кусают, когда больше нечего сделать.
Потом лежали в темноте.
— Я не буду извиняться за телефон, — сказал я.
— Знаю.
— Но больше не буду.
— Будешь, — сказала она.