Анна Соколова – Два голоса (страница 3)
— Ухожу.
Скажи что-нибудь, думала я. Скажи хоть слово, и я всё прощу, всё, прямо сейчас, вот эти двадцать один день целиком, за одно слово.
— У тебя, я смотрю, всё нормально.
— У меня отлично.
— Заметно.
И я не выдержала:
— Двадцать один день.
Сказала — и сразу поняла, что отдала всё. Что теперь он знает. Что я считала.
Я развернулась уйти, и он схватил меня за руку.
Первое прикосновение за всю мою жизнь, от которого у меня подкосились ноги. Не поцелуй, не объятие — пальцы на запястье, довольно грубо, он потом извинялся, что грубо.
Я почувствовала, что он весь дрожит. Вот этот большой, мрачный, который двадцать один день меня не замечал, — он держал меня за руку и дрожал, как собака.
И мне стало его так жалко и так хорошо одновременно, что я испугалась.
— Отпусти, — сказала я.
Он отпустил сразу. Немедленно. Вот это было самое важное за весь вечер, и я поняла это уже тогда: он отпустил сразу.
И я осталась.
Мы просидели на этом подоконнике до половины пятого. Он ни разу больше ко мне не притронулся — трус, дурак, самый лучший.
Про брата он мне рассказал в ту ночь. Про то, как гости говорили матери «какой у тебя старший».
Я тогда ничего не ответила. А надо было сказать: я тебя выбрала, а не его, и выбрала за час до того, как ты открыл рот.
Я сказала ему это только в сорок лет. Слишком поздно. Он к тому времени уже построил себе целую жизнь на мысли, что его выбрали случайно.
Глава третья
ОН
Квартира была Витькина. Витька уехал к матери на выходные и оставил ключи с лицом человека, который делает историческое одолжение.
Там было холодно. Батареи ещё не включили, и я весь вечер думал об одном: главное, чтобы она не замёрзла, потому что если замёрзнет, то уйдёт, и я буду виноват в том, что в октябре холодно.
Я купил вино, которое мне продали без вопросов, и оно оказалось такой дрянью, что мы оба сделали по глотку и больше не трогали.
И вот дальше я вам должен кое в чём признаться, и мне до сих пор, в семьдесят пять, немножко стыдно.
Я соврал.
Она в какой-то момент спросила — не в лоб, а как-то по касательной, между делом: «У тебя это который раз?»
И я сказал: «Ну, не первый».
Первый. Разумеется, первый. У меня руки тряслись так, что я не мог расстегнуть собственную рубашку.
Зачем я это сказал — не знаю. Мне казалось, что девятнадцатилетний мужчина обязан иметь за спиной какой-то опыт, иначе он не мужчина, а недоразумение. Я где-то это подхватил и тащил на себе, как мешок.
Дальше было плохо.
Я сейчас скажу честно, потому что эту книгу, я надеюсь, читают взрослые люди: в первый раз почти ни у кого ничего не получается так, как обещали. У нас не получилось.
То есть получилось, но криво, торопливо, с извинениями, и я в середине от ужаса вообще потерял всё, и была пауза, в которую я хотел умереть. Прямо физически, буквально: лечь лицом в подушку и не дышать.
Она в эту паузу не сказала ни слова.
Вот за это я, кажется, её и полюбил окончательно. Не за то, что она была добрая, — она бывала очень недоброй, вы ещё увидите. За то, что она в ту секунду промолчала правильно.
Она просто положила ладонь мне на затылок. И держала.
И через какое-то время всё наладилось само.
Потом мы лежали под двумя одеялами — я нашёл второе в Витькином шкафу — и она вся была в мурашках, и я водил пальцем по её плечу и смотрел, как они поднимаются.
— Холодно? — спросил я.
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
Я тогда сказал первое, что пришло в голову:
— Все на той даче думали, что ты тихая.
Она засмеялась в темноте.
— А я не тихая?
— Ты самый громкий человек, которого я знаю, — сказал я. — Просто этого никто не слышит.
Она долго молчала.
— Повтори, — сказала она.
— Что повторить?
— Как ты меня назвал.
— Тихая.
И вот с той ночи — Тихая. Пятьдесят шесть лет.
Она была Тихой, когда мы расставались. Была Тихой в роддоме. Перестала быть Тихой на четырнадцать лет в середине, и это был плохой знак, но я его не понял. Потом снова стала.
Я произнёс это слово в последний раз при обстоятельствах, о которых напишу в конце. И она услышала.
ОНА
Он врёт, что не первый раз.
Он врал в девятнадцать, и он врёт сейчас, в этой самой главе, — я слышала, как он это читал, и он до сих пор не может просто сказать: было страшно.
Ладно. Пусть.
Я поняла всё на второй минуте. Не по неловкости — неловкость у всех. По тому, как он положил вещи.
Он снял рубашку и аккуратно повесил её на спинку стула. Аккуратно. В такой момент. Человек, который двенадцать раз в голове репетировал этот вечер и дошёл в репетиции до стула.
И я решила не мешать.
Это была первая большая работа в моей жизни: целую ночь делать вид, что я не замечаю. Я не сказала ни одного слова, которое могло бы его поймать. Я спросила «который раз» специально — чтобы дать ему соврать и закрыть тему. Я знала, что он соврёт. Мне надо было, чтобы он соврал и успокоился.
Женщины делают это постоянно. Вот прямо постоянно, всю жизнь, и мужчины об этом чаще всего не знают. Мы держим вашу версию себя, как держат под локоть.