Анна Соколова – Два голоса (страница 2)

Глава вторая

Ему восемнадцать. Ей восемнадцать.

ОН

Двадцать один день.

Я записал её номер в телефон в тот же вечер, в мокром тамбуре электрички, и подписал «дача». Не именем. «Дача». Как будто это склад стройматериалов.

И не звонил двадцать один день.

Не спрашивайте почему. Я сам двадцать лет потом не мог себе объяснить, а когда наконец смог, было уже неинтересно. Если коротко: я был уверен, что произошла ошибка. Что на том крыльце она разговаривала не со мной, а с каким-то парнем, которого придумала из темноты, и что стоит мне открыть рот при свете дня — ошибка вскроется.

У меня есть старший брат. Он у нас красивый, громкий и до сих пор всем нравится. Я вырос в доме, где гости, уходя, говорили матери: «Какой у тебя старший-то!» — и я стоял рядом. Меня не обижали. Меня просто не упоминали.

Так что я знал своё место. Девушки вроде неё разговаривают с такими, как я, один вечер. На спор или от скуки.

На третий день я написал сообщение. Стёр.

На пятый написал другое. Стёр.

На девятый брат увидел, как я сижу с телефоном, и спросил, чего я такой. Я сказал: ничего. Он посмотрел через плечо, увидел «дача» и заржал. Он не издевался даже. Он просто заржал, потому что ему было смешно, и сказал: «Ну ты позвони, может, даст».

Я после этого не звонил ещё двенадцать дней.

На шестнадцатый я увидел её в столовой. Она стояла с подносом, в трёх метрах, и посмотрела прямо на меня.

И прошла мимо.

Не отвернулась, не фыркнула. Просто прошла — так проходят мимо стены.

Я сидел над своим супом и чувствовал, как у меня горят уши, и думал: ну вот, я же говорил. Ошибка вскрылась.

А на двадцатый день была вечеринка в общаге, куда меня позвали случайно, и она там была.

И с ней был парень. Высокий, из тех, кто разговаривает громко, потому что уверен, что это интересно всем. Он что-то рассказывал, она смеялась, и в какой-то момент он положил ей руку на поясницу.

Она не убрала.

Я вышел.

Дошёл до лестницы, спустился на пролёт и сел на подоконник между этажами. Сидел там минут сорок, курил чужие сигареты и вёл в голове взрослый мужской разговор с самим собой: ну и правильно, ну и пусть, ну и ничего не было.

Потом дверь наверху хлопнула, и она сбежала по ступенькам и остановилась.

— Ты уходишь? — сказала она.

— Ухожу.

— Понятно.

Она стояла на три ступеньки выше и смотрела сверху вниз, и мне это было унизительно.

— У тебя, я смотрю, всё нормально, — сказал я.

— У меня отлично.

— Заметно.

— Двадцать один день, — сказала она.

Я не понял.

— Что?

— Ничего.

Она развернулась, чтобы уйти наверх.

И я встал и поймал её за запястье.

Впервые. За двадцать один день — первое прикосновение, и я даже не выбирал, куда; рука сама схватила то, что было ближе.

Оно было тонкое и очень тёплое, и я почувствовал под пальцами, как у неё колотится пульс, — быстро, часто, совсем не как у человека, у которого всё отлично.

Мы оба замерли.

Я держал её за запястье, она стояла на три ступеньки выше, и мы молчали, наверное, секунд десять. За эти десять секунд у меня в голове не было ни одной мысли. Я потом всю жизнь пытался попасть в это состояние и попал раза три.

— Отпусти, — сказала она.

Я отпустил.

Она не ушла.

ОНА

Двадцать один день. Он думает, я сказала это в сердцах.

Я вела календарь.

Не в голове — на бумаге, в тетрадке по социологии, на последней странице. Ставила палочки. К концу второй недели палочек было столько, что я стала стыдиться собственной тетрадки и стала ставить их мельче.

Первые три дня я была спокойна. Мальчику надо выдержать паузу, я всё понимаю, у них там свои правила.

С четвёртого по седьмой я придумывала уважительные причины. Потерял телефон. Заболел. Уехал. Умер — да, на шестой день я всерьёз рассматривала вариант, что он умер, и мне от этого стало легче, вот до чего.

С восьмого я начала злиться.

К четырнадцатому я его почти вылечила. Я говорила подруге, что он никакой, что он всё время смотрел в пол и что от него пахло чужим одеколоном. Я говорила это раз шесть. Подруга на шестой раз сказала: «Ты мне это уже рассказывала». Вот тогда я поняла, что дело плохо.

В столовой я его увидела за секунду до того, как он увидел меня.

У меня была секунда решить. И я решила: пройти мимо.

Господи, как я шла. Я никогда в жизни так не ходила — прямо, ровно, с подносом, глядя строго вперёд, и у меня внутри всё кричало. Я села через два стола спиной к нему и не съела ни ложки. Просто сидела над тарелкой двадцать минут, чтобы не встать раньше него.

Он не подошёл.

И вот тогда я по-настоящему решила, что всё.

На вечеринку в общагу я пошла специально. Я знала, что он там будет, — мне сказали. И я надела то, в чём меня не узнавали.

И высокого этого я тоже выбрала специально. Он был совершенно пустой, он с первой минуты говорил только про себя, но у него был громкий смех, и его было видно от двери.

Когда он положил мне руку на поясницу, я чуть не отбросила её рефлексом. И удержалась. И оставила.

Мне двадцать лет за это было стыдно. Не за руку — за расчёт. Я в восемнадцать лет уже умела вот так, холодно, всё рассчитать, и это знание про себя мне никогда не нравилось.

Он вышел через минуту.

Я досчитала до тридцати. Не до сорока — до тридцати, я торопилась.

И побежала за ним.

Он сидел на подоконнике между этажами с чужой сигаретой — он не курил, я знала, что он не курит, и вот он сидел и курил, и у меня всё внутри обвалилось.

— Ты уходишь?