Анна Соколова – Два голоса (страница 1)
Анна Соколова
Два голоса
Как читать эту книгу
Здесь два голоса. Мужской и женский. Каждая глава — один день их жизни, рассказанный дважды.
Читайте вслух по очереди. Он читает то, что помечено «ОН». Она — то, что помечено «ОНА». Не заглядывайте вперёд: половина этой книги должна застать вас врасплох.
Их версии не сходятся. Так и задумано.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЕЩЁ НЕ ЗНАЮТ
Глава первая
ОН
Она соврала мне на второй минуте знакомства. Я узнал об этом через пятьдесят пять лет.
Я вышел на крыльцо, потому что в доме было слишком много людей и все они были веселее меня. Она стояла у перил спиной ко мне.
— Там дышать нечем, — сказал я.
Она обернулась не сразу. С задержкой. За эту задержку я успел пожалеть, что открыл рот.
— Я жду человека, — сказала она.
Не «привет». Не «ага». Сразу — предупреждение.
Восемнадцатилетний я был трусом в девяноста случаях из ста. Это был как раз сто первый.
— Ну, подождём вместе.
И встал рядом. На расстоянии вытянутой руки, потому что тогда мне казалось, что вытянутая рука — это официальная единица приличия.
Мы молчали минуты три. Из дома кто-то заорал припев, мы оба дёрнулись и оба сделали вид, что не дёрнулись.
Потом пошёл дождь, и она не ушла в дом.
Вот что меня перевернуло. Не лицо, не голос — то, что она не ушла в дом. Отступила на полшага к стене и посмотрела на меня: ну а ты?
Я тоже отступил. Теперь между нами была не рука, а ладонь.
— Твой человек, кажется, не придёт.
Она засмеялась. Коротко, вниз, себе в ключицы.
— Кажется, нет.
Дальше два часа. О чём — не помню. Помню только, что она держала стакан обеими руками, как чашку, и что у неё были очень тонкие запястья, и что смотреть на них дольше секунды было почему-то нельзя.
— У тебя брат есть? — спросила она.
— Есть. Старший.
— Он лучше тебя?
Я даже растерялся.
— Все так считают.
— Ну и дураки, — сказала она.
Вот на этом месте у меня что-то щёлкнуло и кончился страх. Такое за всю жизнь было раза четыре. Просто выключается та штука, которая подсказывает, как ты выглядишь со стороны.
Я рассказал ей про собаку, которая умерла, когда мне было девять. Я никому это не рассказывал — ни до, ни, честно говоря, после. У меня в середине села голова, и я замолчал, и она ничего не сказала. Просто стояла рядом и молчала правильно.
Я не прикоснулся к ней. Ни разу, ни пальцем.
Мне на это понадобилось три недели. Я до сих пор не знаю, почему. Вернее, знаю: я был уверен, что если притронусь, всё немедленно кончится.
Шёл потом на станцию один, в мокрых кроссовках, и был счастлив так, как, наверное, больше никогда. Не сильнее — но и не слабее. Просто тогда для этого хватало мокрых кроссовок.
ОНА
Он думает, что заговорил первый.
Пусть думает. Я поняла это году на пятом и с тех пор ни разу не поправила. Мужчине бывает нужно помнить себя тем, кто сделал шаг.
Шаг сделала я. Просто он был такой длинный, что его не заметили.
Я смотрела на него час. Он вошёл последним, поздоровался со всеми сразу одним кивком, чтобы не здороваться с каждым, сел в угол и взял стакан.
И вот тут я пропала. Потому что он взял стакан неправильно.
Он держал его сверху, всей ладонью накрыв, будто тот может улететь. И весь вечер так и держал, и ни разу не поставил. Человек, которому некуда деть руки. Человек, который в чужом доме не уверен, что ему разрешили сидеть.
Я такая же. Просто я научилась это прятать лет на пять раньше.
Он вышел. Я досчитала до сорока — не до десяти, до сорока, я помню это число, потому что сорок это очень много, когда считаешь, — и вышла следом. Встала спиной к двери, чтобы он не подумал, что я вышла за ним.
Он не заговорил.
Я слышала, как он два раза набрал воздух и два раза не сказал. На третий я поняла, что он сейчас развернётся и уйдёт, — и обернулась сама.
— Я жду человека.
Господи, зачем.
Я не ждала никого. Никто вообще не знал, что я там. Это выскочило само — маленькая защитная ложь, чтобы не стоять перед ним голой. Чтобы у меня было алиби: я тут не ради тебя.
Я держала эту ложь пятьдесят пять лет. В первый год было стыдно признаваться, на пятый — уже смешно, на двадцатый — незачем. А на сорок пятый я поняла, что это единственное, чего он про меня не знает. Единственное. И мне стало жалко отдавать.
Он сказал «ну, подождём вместе» и встал далеко, как школьник на линейке, и я подумала: боже, какой хороший.
Про дождь он всегда рассказывает неправильно. Дождь пошёл раньше. Я потому и считала до сорока — ждала, пока начнётся, чтобы был повод стоять под навесом близко.
Вот такая я была в восемнадцать. Все думали — тихая.
Он отступил к стене, и я почувствовала его тепло боком. Не рукой — целой стороной тела, через два слоя мокрой ткани. И весь вечер думала одно: не двигайся, не спугни.
Он говорит, что не помнит, о чём мы говорили. Я помню всё. Про брата, которого всю жизнь ставили выше него. Про то, что он не хотел на этот факультет и не сказал матери. Про собаку.
Мне было восемнадцать лет, и я впервые держала в руках чужую жизнь. Я это поняла ровно в ту секунду и очень испугалась.
Он меня не тронул. Ни разу.
Я ждала так, что у меня к концу вечера болели плечи от ожидания. Каждый раз, когда он поворачивался, я думала — сейчас. И каждый раз — не сейчас.
Шла домой злая. Правда злая. Ну и трус, думала. Ну и пожалуйста.
А дома легла и пролежала до утра с открытыми глазами, и у меня всю ночь горел тот бок, которым я к нему стояла.
Три недели. Ему понадобилось три недели.
Я ни одной из них ему не простила и всю жизнь была за них благодарна.