Анна Ситникова – Девочка, с которой случилась жизнь. Книга 1 (страница 3)

В ужасном приступе депрессии я постаралась удавиться подушкой, но сил не хватило. Сквозь шторы я видела солнечное утро за окном и страдала еще больше: почему погода не может поддержать мое настроение? Пусть будет туман, моросящий дождь и россыпь молний в небе. А потом я выйду из дома и сорвусь с обрыва в огромную пропасть. Вздохнув, я протянула руку и нащупала под подушкой еще одну тетрадку. Мой предыдущий личный дневник я вела около пяти лет. Сейчас он был похож на распухшее нечто, прошедшее через какую-то мировую войну, но я его безумно любила. Мой дневник – это тот друг, который всегда выслушивал все мои мысли (мои настоящие мысли без цензуры) и знал обо мне все. Знал меня без защитной улыбки, которую я натягивала, когда видела, как кто-то оценивает меня взглядом или говорит что-то про мой вес. Полистав его, я открыла страницу со своей фотографией. «Страница позора» – вот как я ее озаглавила. Это фото было сделано на школьном празднике, и на нем меня застали врасплох. Я стояла в белой рубашке, на которой настояла мама, сутулилась, напоминая собой шкаф, смотрела куда-то с выражением лица «я у мамы дурочка», и всю эту картину дополнял хвост чересчур пушащихся волос на голове.

«Ужасно, что мир обременен такими уродливыми толстяками, как я» гласила подпись под фото.

Скривившись от такого позорища, которым была я сама, я открыла старую тетрадь в самом начале. Там я вклеила свои детские фото: годик, два, пять, семь… Как из такого очаровательного, милого и лучезарного ребенка я превратилась в то убогое существо?

На прикроватной тумбочке стояло зеркало. Вытянув руку, я взяла его и уставилась на собственное лицо. Пухловатые щеки, полные губы, карие глаза, темно-русые волосы вечно вьются и пушатся – совершенно ничего примечательного. Построила рожицы, улыбнулась и забросила зеркало куда-то в другой угол кровати.

То фото просто было супернеудачным. На самом деле ты очень симпатичная! – вставил свои два цента внутренний голос. Если бы не он, я бы давно ушла в монашки. Но даже он не мог объяснить мне того, почему в зеркале я кажусь себе довольно миленькой, а на фото получаюсь как престарелый шарпей с деменцией и ожирением.

Пролистав еще пару страниц, я нашла другое фото, которое меня, в принципе, устраивало. Прошлогоднее. Тогда мы с мамой сфотографировались в парке бабочек. На фото я не была таким уж уродцем и толстяком. На нем я втянула живот (а делать это мне приходится постоянно) и стала практически плоской, что несказанно меня радовало. Очень даже симпатичный животик. Когда я разглядываю его в зеркале, выгибаясь, как кошка, кажется, что на уровне талии (если смотреть сбоку) меня вполне можно схватить одной ладонью. Но вот грудь… пальцем я прикрыла часть фотографии. Вот бы сделать ее поменьше. Уже в тринадцать лет я носила лифчик, который многие девушки могут позволить себе только после специальной операции по увеличению. Девчонки из моей параллели в старой школе – те, которые не гнушались со мной общаться, во всеуслышание заявляли, что большая грудь для девушки – это никакая не проблема. Попробовали бы они попрыгать на физкультуре с этой «непроблемной грудью». Дурацкий нестандартный четвертый размер, будь он неладен!

Признаться, я бы не видела никаких проблем в своей фигуре, если бы «добрые» мальчишки и девчонки, которых много, слишком много в жизни подростка, не указывали мне на них с удивительным постоянством. И чего им всем от меня нужно? Я же не толстая вовсе, так, чуть полновата… Вообще, это очень забавно – с толстяками общаются так, будто они заразные. Или же они сумасшедшие и по ночам убивают котят или пьют кровь младенцев. А может, все сразу – сумасшедшие, зараженные гнойными язвами, от которых лучше держаться подальше. А если не получается держать дистанцию, то непременно нужно смотреть на них с презрением. И чем презрительнее, тем, видимо, лучше. Когда-нибудь, если у меня получится поступить на психологический факультет, я напишу диссертацию на тему «Толстяки, и чем они опасны для общества».

Так и хочется крикнуть всем, кто косо на меня смотрит, прямо в лицо: «Люди, я самая обычная девчонка, хватит пялиться и осуждать! Идите мимо или платите уже, в конце концов, за просмотр!» Так бы еще и подзаработала.

Из всего вышеперечисленного следует, что я неудачница, и с этим следствием я пытаюсь свыкнуться всю свою сознательную жизнь. Просто толстая неудачница, слишком пристрастная к себе. Я давно отнесла себя к этому типу людей и старалась жить так, чтобы по возможности проливать меньше слез из-за своего одиночества и социальной изолированности. Изолированности, которая по мере моего взросления будто бы тоже росла. Зато, забравшись в свою «скорлупу» (мое убежище на вражеской территории этого жестокого мира вокруг), я могу быть спокойной, ведь там мне ничего не мешает наслаждаться ее уютом и спокойствием и просто жить.

Поставь кресло-качалку, повесь цветной абажур, и в «скорлупе» будет идеально…

И вот, с таким настроем меня заставляют переходить в новую школу. Что может быть хуже для старшеклассника-изгоя, страдающего манией самобичевания, чем переход в новую школу? Разве мама не смотрела вместе со мной все те ужасные молодежные комедии, где показывают унижения бедных аутсайдеров? Смотрела. Но, невзирая на это, она бросилась на другой конец Штатов по первому зову моего обожаемого папочки. Так что со школой в Сан-Франциско пришлось попрощаться. Как и с моими мечтами мирно и спокойно досидеть еще два учебных года, стараясь превратиться в невидимку.

Неожиданная новость о переезде была озвучена утром, когда мы еще жили в Сан-Франциско. Был завтрак, и у меня в голове велись сложные подсчеты: сколько же мне нужно проявить физической активности, чтобы сжечь калории от трех сэндвичей и глазуньи? Правда, потом я обреченно поняла, что все равно не буду ничего делать. Мама вырвала меня из раздумий и ошарашила новостями. Я тогда чуть вилку не проглотила, узнав, что мы собираемся лететь в Нью-Йорк. Потом на такси до небольшого городка в штате Нью-Джерси – Уэйна, округ Пассейик.

О чем мама только думала, когда перевозила нас с Самантой, моей младшей сестрой, в другой город? Уж точно не о нашем благополучии. У нас не будет ни друзей, ни знакомых, вообще ни кого, кто хоть как-то поддерживал бы и не смотрел с отвращением. Саманта, так как она являет собой пример идеального очаровательного ребенка, быстро адаптировалась к новым условиям, чего нельзя было сказать обо мне. Я ужасно скучала и все еще скучаю спустя два месяца после переезда. Сама не знаю по чему именно я скучаю, но это чувство всеобъемлющее. Конечно, если быть до конца откровенной, у меня и раньше друзей было не слишком много. Лишь одна подруга – кладезь откровений, которая считалась лучшей. Но и она сейчас за тысячи миль. Хотя все это неважно, потому что мы с Юджией в последний мой месяц в родном городе поссорились, и она отказалась быть моей подругой. Бросила меня на растерзание одиночеству и этому жестокому миру.

Уэйн был милым маленьким городком. Я будто попала совсем в другой мир. Первое время я ходила по улицам и мечтала увидеть привычные для меня пальмы, но вместо них здесь росли хвойные представители флоры: ели, сосны, лиственницы и пихты. Дубы, клены, липы, ясени, березы, буки – все что угодно, только не мои любимые пальмы. Позже я перестала гулять. Потому что лето было в самом разгаре, и на улицах постоянно крутилась молодежь (твои сверстники, Энн). Среди подобной публики я была чужой. Почти как Чужой4 из одноименного фильма – старалась передвигаться только по темноте на полусогнутых ногах, выискивая пищу. Чаще всего в супермаркете. Но и пиццерии могли подойти. Хотя сходить хоть в одну из них я так и не решилась, зато телефон доставки выучила наизусть. Я была пришельцем. Пальцем в меня не тыкали, но взгляды… Я постоянно ловлю на себе взгляды осуждения и тут же вспоминаю, что для них я прокаженный, который убивает котят. И это вовсе не мое воображение. Нет-нет, они все смотрят, я знаю это. Точно смотрят. И презирают тебя за то, что ты не такая стройная, как сейчас принято.

Маме я аргументировала свое затворническое поведение тем, что мой дизайнерский потенциал нужно реализовывать. Вот и вышло, что я старательно ремонтировала, отделывала, наполняла вещами свою комнату и комнату Саманты почти два месяца. К счастью, в новом доме еще были кухня, столовая, две гостиные и садик на заднем дворе. Работы мне хватало. Свое истинное упадническое настроение я умело скрывала (натренировалась за столько лет), а мама была счастлива проснувшемуся во мне трудолюбию. Но что бы я ни делала, меня съедала грусть. Съедала в прямом смысле этого слова: грызла, грызла, грызла, и спастись от нее не получалось. Частенько я выглядывала из окна гостиной и видела наших соседей. Молодые парни и девушки с друзьями прогуливались по улицам, раскатывали на собственных машинах (непременно смеясь или шушукаясь), заставляя меня по ночам выть на луну и лезть на стены от однообразия нового дома.

Новый дом, надо сказать, был не под стать нашей старой трехкомнатной квартире в бедном районе Сан-Франциско, где мы жили впятером (еще мои бабушка и дед). Новый дом двухэтажный, еще с огромным чердаком под самой крышей и подвалом (Как будто двух этажей мало, ей Богу! Дурацкие зажиточные капиталисты!). Белая облицовка стен, зеленая крыша и гараж на две машины. Кустики перед окнами, настоящий фонарь и почтовый ящик перед тротуаром – все как в идеальном фильме, где все вокруг счастливы. Все так, как я и мечтала, покупаясь на идеальные фильмы про американскую мечту. А еще был задний двор. О нем я буквально грезила, чтобы иметь возможность загорать на солнце без посторонних взглядов. Дом купался в растительности, и я считала его своим личным оазисом. Конечно, любой человек радовался бы такой перемене, но несмотря на все плюсы маленького рая, у меня не было никакого желания веселиться.