Анна Ситникова – Девочка, с которой случилась жизнь. Книга 1 (страница 2)
Пролог.
Лето в этом году началось рано. Середина июня, а наш дом, как и все окрестности, уже вовсю купается в зелени. Возможно, это всего лишь особенность маленького городка в центре Айдахо, или же так происходит везде… Никак не могу вспомнить. В прошлой жизни такие мелочи меня мало интересовали. Лето приходило тогда, когда приходило. Мне не было до этого дела. Но здесь оно раннее. И это стало приятной особенностью, к которой я уже успела привыкнуть и которую успела полюбить. После снежной, холодной зимы, когда ветра с севера наметают столько снега, что поутру трудно выйти на крыльцо, не начерпав полные сапоги снега, раннее лето – это как долгожданное открытие, как глоток свежего воздуха. Лето – это тепло, по которому успевают соскучиться твои щеки, исколотые иголками мороза.
Окрестные домики, скрывающиеся за кустами, разлапистыми деревьями и высокими живыми изгородями окутаны запахами лета. Запахами свежести. Запахами обновляющихся хвойных, принесенными с севера, с гор. Запахами новой жизни, которая пробуждается каждый год, несмотря ни на что. Такой пестрый аромат – самое чудесное, чем привлекает меня лето. Ведь каждый день лета пахнет по-особенному.
Веселый гомон невидимых глазу птиц, которого так не хватает зимой, наконец-то начинает утихать. На широкую и уже такую любимую Рокинг-Хорс-роуд опускаются сумерки, удлиняя тени и призывая пернатых заканчивать с дневными делами, отходить ко сну. Но завтра, когда я проснусь утром и приоткрою окно в спальне, чтобы запустить в комнату свежий утренний воздух с отчетливым запахом влажной росы, первое, что я услышу – радостный перелив голосов все тех же невидимых и слегка трусливых птиц. Слушать, как они начинают новый день – это мой любимый утренний ритуал летом и весной. Так же, как поцелуй в маленькую щечку, умывание, поиск тапочек, которые эта белая пушистая бестия прячет от меня каждую ночь, и кофе. Его вкус я так и не полюбила, но каждое утро завариваю маленькую чашку, чтобы запах разносился по дому. Вдыхаю терпкий аромат, чтобы впустить в себя прелесть нового дня и воскресить в памяти картинки прошлого…
Обшитая благоухающими досками комната с продавленным диваном, камин, танцующие тени, эксперименты с едой, веселые игры, его руки… Теплые, сильные, нежные, способные унять все тревоги. Я позволяю себе эту слабость, эту небольшую игру с воспоминаниями, лишь в эти волшебные несколько минут, пока завариваю кофе, который не буду пить так же, как не пила его тогда. Только в эти минуты я вижу его так же отчетливо, как было раньше: упрямые прядки волос, его голос, наши разговоры и его поцелуи. Улыбаюсь. Стою несколько минут, обнимая кружку ладонями. Потом начинается другая жизнь. Я научилась разделять свое прошлое и настоящее. Огромное количество времени было потрачено с пользой – теперь я умею жить и там, и здесь так, чтобы не чувствовать горя. Я научилась наслаждаться воспоминаниями и реальностью настоящего дня одновременно. Кажется, впервые за всю свою жизнь я научилась по-настоящему жить… Мне просто повезло получить этот второй шанс.
Мы смотрим на закат. Огненное солнце опускается за гряду гор-холмов, покрытых соснами до самого горизонта. Миллионы оттенков и полутонов раскрасили небо, как на картине футуристов: столь ярко, прекрасно и необычно выглядит сегодняшнее небо.
Девочка на моих коленях обнимает плюшевого мишку – того самого, Первого мишку, и восторженно наблюдает за движением солнца. А, может быть, она восторгается своими выдумками – у нее такое богатое воображение. С улыбкой я подглядываю за тем, как солнце движется в отражении ее широко открытых зеленых глаз. Девочка в моем животе, а я не сомневаюсь, что это девочка, легонько пнула меня ножкой. Чувствую себя маленькой интриганкой, ведь он все еще не знает о ребенке. Его ждет большой сюрприз по возвращении. Эту новость мне обязательно хотелось сказать ему лично, а не по телефону через несколько тысяч километров. Мы втроем смотрим на закат.
Когда от огненного диска на горизонте остался лишь небольшой сияющий краешек, дочка зевнула и начала тереть глазки кулачком. У меня внутри в очередной раз все сжалось от той нежности, которую вызывает во мне любование этим волшебным ребенком. Она потерла глазки и так по-взрослому вздохнула, вложив свою крохотную ладошку в мою. Такой вздох всегда означает только одно – она думает о том, чего еще не может до конца осмыслить, но внутренняя привязанность – штука серьезная, даже в таком нежном возрасте.
– Скоро он приедет, не волнуйся, – тихонько сказала я.
– Я не люблю, когда он надолго уезжает, – промямлила малышка. – Я очень боюсь, что он там заболеет. Он так далеко от дома, что никто не сможет его там полечить.
Интерпретация малышки была интересной и вызвала во мне улыбку. Как будто и она чувствует, что с ним может случиться что-то непоправимое, даже не понимая толком, на какой риск он отправляется каждый раз, покидая нас.
– С ним ничего не случится, – ответила я, ощущая неприятный укол от собственной совести. – Он у нас слишком сильный и очень сильно нас любит, чтобы не вернуться домой.
– Наверное.
– И врачи у них очень хорошие, он не заболеет. Тебе не стоит волноваться.
Если бы эти слова могли успокоить и мои переживания… Он всегда обещает, что вернется целым и невредимым. Но гарантий он не давал никогда. Он не может их дать. А мне они так нужны. Особенно сейчас.
– Пойдем спать или еще немного погуляем? – спросила я.
– Давай погуляем, – ответила малышка, улыбаясь. – Подождем, пока солнышко совсем спрячется.
Я поставила малышку на землю и взяла ее за руку. Ее крошечный кулачок сжался вокруг моего пальца – самое прекрасное ощущение на свете. Легонько дотрагиваюсь до живота. Уже совсем скоро… Мы неспешно отходим от уличного кресла на веранде, в котором так долго просидели, проходя мимо кустов самшита, заходим за дом. Мягкая трава приятно пружинит под ногами. Газон, о котором я так заботилась, выглядит идеально. Потому что, когда он вернется домой, ему будет приятно смотреть на яркую зелень вокруг нашего дома вместо надоевшего песка и камня.
Мы живем надеждами. Надеждами на то, что теперь все у нас будет хорошо.
А раньше… раньше я не могла похвастаться подобной верой.
1. ВСЕ СТОЯЩИЕ ИСТОРИИ НАЧИНАЮТСЯ С ПЕРЕЕЗДА.
МОЯ ИСТОРИЯ НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ.
Что ж, если подумать, то это «отличный» заголовок для первой страницы в книге моей новой жизни. Эту строчку, написанную в новой тетради, отведенной под личный дневник, я жирно обвела ручкой еще пару раз. Действительно, прекрасная строчка для начала нового дневника, как ни крути.
Утверждение о ненависти к себе абсолютно обосновано, правдиво и ни на шаг не отступает от истины. Почему ненавижу? Хороший вопрос. На него я могу ответить уже лет этак с одиннадцати: трусость – мой самый страшный враг. И это качество в себе я буквально презираю. Смягчая пилюлю своей трусости, я гордо именую себя консерватором, ссылаясь на яркий пример перед глазами – мою маму. Но факт остается фактом – я до жути боюсь всего нового. Любые изменения в жизни, любое событие, которое вышвыривает меня из зоны комфорта – смерти подобно. Если не смерти, то хотя бы тяжелому моральному потрясению с последующим самобичеванием и долгим, изнуряющим самоанализом. Хотя для любого, кто когда-нибудь меня видел, ясно – это ни какая не трусость, а огромный комплекс. Конечно, как же ему не образоваться, когда в голове постоянно вертятся мысли о том, что я толстая. Что еще, если не лишний вес, может быть страшнее всего для современного подростка? Разве что… нет, никаких альтернатив. Абсолютно никаких. Бывшая подруга однажды, нацепив самое серьезное выражение на свое лицо, заявила мне: «В свои шестнадцать ты довольно симпатичная брюнетка крупного телосложения».
На ее фоне, безусловно, кто угодно казался бы носителем пары десятков лишних килограммов, но самооценку, которой у меня и так не было, эта фраза подруги убила напрочь. Нельзя сказать, что я толстуха. Хотя, разумеется, все познается в сравнении. А после просмотра определенных передач по TLC1, где в изобилии присутствуют документальные фильмы про толстяков и их жизни в условиях близкого доступа к фастфуду, я и вовсе чувствую себя Кейт Мосс2, и ни граммом толще. Проще всего аргументировать свои проблемы с весом мне было заумными фразами, отсылающими всех недовольных и интересующихся к генетике или физиологической наследственности. Кстати, отговорка по поводу наследственности обычно помогала. Стоило кому-то просто посмотреть на мою маму, которая была далека от заветных «девяносто-шестьдесят-девяносто» так же, как Земля далека от Альфа-Центавры3.
Где-то лет в тринадцать я успокаивала себя мыслью о том, что у меня, как говорится, широкая кость. Наверное. А может и нет. Когда я свожу плечи вместе, то кажусь себе очень даже узкой. В чем именно проявляется ширина кости я не знала тогда, не знаю и сейчас, но эта аксиома хоть немного помогла мне стабилизировать свою нервную систему. Обратиться к врачу, чтобы он составил клиническую картину моего организма, я все равно ни за что не решусь. Слишком постыдное это занятие – признаваться перед кем-то в том, что у тебя проблемы. А проблема была, и она отравляла своим присутствием всю мою жизнь. Кость не похудела, проблема не испарилась.