Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 7)

– Мисс Бомон у нас послушная. Она выходит туда, куда я ей скажу, и встаёт туда, куда я нарисовал. Выше сцены ей делать нечего. Да и не потащит она свои юбки по этой пыли.

За балками было темно. Где-то в углу стояли сложенные старые декорации – куски стены, нарисованные деревья, обрывок балкона с облупившейся позолотой. И – маски. Три-четыре, сваленные в ящик. Одну из них Блэк узнал: такая же белая, без выражения, как та, что лежала на груди Лиззи. Только без красных пятен.

Он протянул руку, поднял её двумя пальцами.

– Откуда это? – спросил он.

– Старый реквизит, – пожал плечами Гривз. – Когда-то ставили пьесу про римлян или про чёрта… не помню. С тех пор валяется. Никому не нужна.

– Кроме того, кто ею пользуется, – тихо сказал Блэк.

Гривз побледнел.

– Вы думаете… – начал он.

– Я думаю, – прервал его инспектор, – что ваш убийца либо работает здесь, либо проводит здесь достаточно времени, чтобы чувствовать театр, как дом.

Он опустил маску обратно в ящик. Та упала с глухим звуком, перевернулась. Пустые глазницы уставились в потолок.

Внизу послышались шаги. Женский голос позвал:

– Мистер Гривз! Мистер Гривз! Мисс Бомон спрашивает, можно ли сегодня уйти пораньше…

Гривз выругался сквозь зубы.

– Я занят! – рявкнул он. Потом обернулся к Блэку: – Вы… вы опять хотите с ней говорить?

Блэк на секунду закрыл глаза. Образ Лилиан у зеркала всплыл так ясно, будто прошла не ночь, а миг.

– Да, – сказал он. – Хочу.

Гривз вздохнул и начал спускаться по лестнице, бормоча себе под нос, что театр скоро превратится не в дом Мельпомены, а в отделение Боу-стрит.

Блэк задержался на пару секунд. Взял маску ещё раз. Поднёс к лицу, не прикладывая. Просто примеряя взгляд.

Сквозь прорези мир казался чуть иным. Края зрения как будто сужались, внимание собиралось в одну точку. Маска пахла пылью и чем-то ещё – слабым, почти выветрившимся ароматом духов. Или… чего-то человеческого.

Он опустил её, оставил в ящике. Повернулся, опираясь на трость, и пошёл вниз.

Его ждали люди, вопросы и ответы, которые будут либо ложью, либо правдой. А где-то между ними – тонкая ниточка, за которую ещё можно было ухватиться, пока она не превратилась в тугой узел.

Внизу, у подножия лестницы, в полутени коридора стояла Лилиан Бомон.

Она, казалось, выросла из самой тьмы. Платье – простое, тёмное, без сценического блеска. Волосы собраны, но несколько прядей снова выбились. Лицо – бледное. Глаза – слишком большие для узкого пространства коридора.

– Инспектор, – произнесла она тихо. – Вы… вернулись.

В её голосе не было удивления. Будто она знала, что он придёт. Или – просто привыкла, что после беды всегда возвращается кто-то в форме.

– Я обещал, – ответил он.

Она улыбнулась. На этот раз – слабо, неровно, по-человечески. Но в глубине улыбки всё равно мелькнуло что-то… слишком отточенное. Как у актрисы, которая не может до конца забыть, что на неё смотрят.

Где-то высоко над ними качнулась верёвка. Послышался тихий скрип.

Глава 5

Запах сырости под сценой был особенным. Не таким, как в лондонских подворотнях, не таким, как в подвальных каморках нищих. Здесь к нему примешивались воск, стёртая краска, гниющее дерево и что‑то ещё – сладковато‑тяжёлое, напоминающее засохший грим на коже мёртвой актрисы.

Блэк шёл, опираясь на трость, и считал шаги. Не из суеверия, из упрямства: полный тьмы коридор под сценой был узким, низким, пахнущим застоявшимся воздухом, и если не считать шаги, можно было подумать, что он не движется вообще.

За его спиной чуть слышно ступала Лилиан. Её почти заставили остаться наверху – Гривз шумел, махал руками, приказывал, но она сказала тихо: «Я не хочу оставаться там одна», и в этом тоне было что‑то такое, что даже заведующий замолчал.

– Осторожно, – бросил Блэк, нащупав тростью невидимую в полумраке ступеньку. – Здесь пол провален.

Он не увидел, но услышал, как она чуть задержала дыхание, перешагивая.

Сверху, через доски сцены, доносился глухой, отдалённый гул – кто‑то двигал декорации, кто‑то ругался, кто‑то смеялся. Все эти звуки здесь, под сценой, казались чужими. Как будто они доносились не из реального мира, а из сна.

– Вы бы могли подождать в гримёрке, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь нечего видеть.

– Там… – её голос дрогнул, – … слишком много зеркал.

Ответ был странным, но он не стал уточнять. В гримёрной действительно было одно большое треснувшее зеркало, но для неё, возможно, и одного было слишком.

Он поднял фонарь повыше. Жёлтый круг света выхватил из тьмы низкие двери, старые балки, обрывки ткани. В углу, прислонённая к стене, груда старых кулис напоминала наваленные наспех трупы. Между ними шмыгнула крыса.

– Здесь держат всё, что не помещается наверху, – пояснил он. – Старые декорации, ненужный реквизит…

Он остановился. Фонарь выхватил нечто белое. Фигура? Нет. Он на шаг приблизился – Лилиан остановилась, как привязанная к нему невидимой ниточкой.

Это была маска. Та самая – или одна из таких же. Белая, с тонкой приподнятой линией рта, с вырезами для глаз. Она висела на гвозде на уровне человеческого лица. И что‑то было в том, как она висела: как будто смотрела прямо на них.

– Они везде, – прошептала Лилиан. – Как лица, которые не хотят уходить.

– Это всего лишь штукатурка и краска, – сказал Блэк, сам не совсем веря в собственный голос.

Маска, освещённая фонарём, казалась почти живой. От света по ней ползли жёлтые тени, меняя выражение пустого лица. В одни миг оно казалось насмешливым, в другой – скорбным.

– Здесь… – она сделала шаг ближе, – … здесь пахнет, как в костюмерной ночью.

Он заметил, что она дышит неглубоко. Вероятно, воздух и впрямь был тяжёлым. Или её душил страх.

– Вы часто бываете здесь? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Почти никогда. Разве что… – по губам её скользнула едва заметная тень улыбки, но сразу исчезла, – … разве что в детстве.

– В детстве? – насторожился он. – Вы тогда уже работали в театре?

– Не в этом, – покачала она головой. – В другом. Мой… – она запнулась, – … мой отец любил водить меня за кулисы. Там пахло похоже. Мешанина запахов. Пыль с потолка, клей, грим, чьё‑то вино, пролитое в спешке… И ещё – свечи, которые гасили, когда спектакль заканчивался. Мне казалось, что это – души зрителей поднимаются наверх.

Она говорила спокойно, почти рассеянно, но Блэк заметил, как у неё едва заметно дрожит кисть руки, сжавшая тёмную ткань юбки.

Впереди коридор раздваивался. Правый шёл к подвалу, левый – к маленьким комнаткам, где хранили реквизит и иногда спали самые бедные актёры. Блэк выбрал левый.

– Гривз говорил, что вы живёте наверху, – сказал он. – Своя комната?

– Комната на двоих, – поправила она. – Сначала я делила её с Анни. Потом… с Лиззи.

– А до Анни? – спросил он, идя вперёд. – Кто‑то ещё?

Пауза была чуть дольше, чем следовало.

– Никто, – ответила она.

Фонарь метался по кирпичным стенам, выхватывая чьи‑то торчащие из щелей доски, обрывки верёвок. В одном месте по камню шла тонкая тёмная полоса – могла быть ржавчиной, мог быть и засохшей кровью. В этих местах одно легко становилось другим.

– А вы, инспектор, – вдруг спросила Лилиан, – часто бываете под сценой?

– Только когда есть повод, – отозвался он.

– И вам… – она чуть запнулась, – … не страшно здесь?

Он задумался над ответом.

Страшно ему было на войне, когда ядро врезалось в землю в шаге от него, а оглохшее ухо не различало, жив ли он ещё. Страшно было однажды поздней ночью в лазарете, когда молодой солдат, теряя кровь, судорожно хватал его за руку и шептал: «Не отпускайте… если отпустите – я утону». Тогда ему было страшно не за себя.

Здесь же… здесь он чувствовал что‑то иное. Как будто вошёл в чужую голову.