Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 8)

– Страх – это вопрос воображения, – сказал он. – Если вы видите во тьме монстров, страшно. Если – стены и гвозди, нет.

– А вы что видите? – спросила она.

Он промолчал. Это был честный ответ.

Они подошли к низкой двери, заколоченной наполовину. Старые доски держались на ржавых гвоздях. Между ними торчали обрывки бумаги. На одной из досок кто‑то угольком нарисовал что‑то похожее на лицо с ротом‑дыром и двумя точками глаз.

– Что там? – спросил он.

– Старый реквизит, – сказала Лилиан, но в её голосе не было уверенности. – Гривз говорит, туда никому не нужно.

Блэк коснулся доски. Та глухо отозвалась. Он наклонился, поднёс фонарь ближе к щели.

Внутри – только темнота. И что‑то в этой темноте было неправильным. Слишком плотной, слишком живой. Как если бы она прислушивалась в ответ.

Где‑то совсем рядом – или далеко, под сценой всегда трудно понять расстояние – раздался глухой звук. Как будто кто‑то уронил что‑то тяжёлое. Или наступил на доску.

Лилиан вздрогнула.

– Это… – она сглотнула, – … мыши.

– Большие мыши, – сказал Блэк.

Резкий скрип слева заставил их обоих обернуться. Там был ещё один коридор, ведущий вниз. В него уходила узкая лестница. Снизу тянуло холодом.

– Что там? – спросил он.

– Подвал, – прошептала она. – Самый нижний. Старая часть. Гривз запрещает туда ходить. Говорит, там… – она снова замолчала.

– Там что? – мягко настоял он.

– Влажно, – ответила она. – И… голоса.

Он замер. Даже трость на мгновение застыла.

– Какие голоса? – спросил он.

– Иногда, когда тихо, – сказала она, не глядя на него, – если прислониться ухом к полу в гримёрке… слышно, как будто кто‑то шепчет. Не слова. Только… шорох. Протяжный. Как… – она стиснула пальцы, – … как если бы кто‑то двигал куклами. Деревянными. По столу. Стук. Скрип. Шуршание.

Она, кажется, пожалела, что сказала это вслух. Но слова уже прозвучали. И отозвались где‑то в нём. Стук. Скрип. Шуршание.

– Это могут быть рабочие, – произнёс он. – Или крысы.

– Крысы не шепчут, – ответила она.

Тишина под сценой вдруг сделалась плотнее. Даже гул сверху, казалось, стих. Блэк поймал себя на том, что тоже начинает вслушиваться. В тишине всегда много звуков. Стук собственного сердца. Дыхание. Тихое шевеление одежды.

И ещё… едва слышное.

Шорох.

Как будто где‑то ниже медленно тянут по чему‑то тяжёлому верёвки. Или – водят по доскам легкими деревянными ножками.

Он опустил трость на первую ступеньку, ведущую вниз.

– Вы останетесь здесь, – сказал он Лилиан. – Дальше – я один.

– Нет, – выпалила она. – Не оставляйте меня…

Она осеклась, будто сама испугалась своего голоса. Сжала ладони, спрятала их в рукавах.

– Простите, – добавила тише. – Я… просто не люблю, когда темно и… тишина.

Он посмотрел на неё. Лицо бледнее, чем обычно. Губы чуть поджаты. Но глаза – без истерики. Только напряжение.

– Если я возьму вас с собой, – сказал он, – и там обрушится потолок, мне придётся объяснять, почему я потащил на дно жемчужину вашего театра.

Она не улыбнулась. Но в глазах мелькнул короткий отблеск понимающей иронии.

– Тогда, – прошептала она, – не задерживайтесь там.

Он кивнул. Сделал шаг вниз.

Холод усилился. Влажный, липкий. Стены близко, ступени скользкие. Фонарь выхватывал только три‑четыре ступеньки под ним, всё остальное утопало в мраке.

На пятой ступеньке что‑то хрустнуло под его каблуком. Он замер, поднял ногу, посветил вниз.

Осколок. Фарфоровый. Маленький, изогнутый, с остатком белой глазури. Может быть – часть тарелки, может быть – что‑то иное.

Он поднял его, перевернул.

На внутренней поверхности тёмной линией тянулось что‑то похожее на ресницу. Чёрный штрих. Не краска – уголь. Или подводка.

Фарфоровое веко?

Мысль была нелепой, но избавиться от неё не получалось.

Шаг. Ещё шаг. Внизу показалась площадка. Пол – земляной, местами застеленный досками. В дальнем углу – старая, наполовину сгнившая бочка. В другой стороне – что‑то вроде ящика, накрытого брезентом.

Он направился к ящику.

Шорох повторился. Теперь – справа. Как будто кто‑то медленно провёл ногтями по дереву.

– Кто здесь? – сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, впитался в стены. Ответа не было.

Он подошёл к стене. Провёл пальцами по камням. На одном – что‑то нацарапано. Он поднял фонарь ближе.

Линии. Пересекающиеся, хаотичные. Если присмотреться – можно было различить фигуры. Маленькие, схематичные, с круглыми головами и палочками‑руками. Одни стояли, другие – лежали. Над ними – что‑то похожее на полукруг.

– Сцена, – произнёс он. – Кто‑то нацарапал сцену.

Ещё одна группа фигур – внизу. Там, где по логике рисунка – зрительный зал. Больше голов, ниже ростом. У некоторых – на лицах кружочки. Маски?

Он прислонился ближе, всматриваясь. В самую верхнюю часть, там, где камень был потемневшим от сырости, едва заметны были слова. Буквы выведены неровно, будто рукой ребёнка или старика.

П Л Я С К А.

Он провёл пальцем по букве «П». Камень был холоден.

Шорох – снова. Уже за спиной.

Он резко обернулся, вскинув фонарь.

Пусто. Только лестница, ведущая наверх, и полоска света, где наверху ожидала Лилиан.

Но на секунду – всего лишь на удар сердца – ему показалось, что в полосе света стоит кто‑то ещё. Чья‑то вытянутая тень, как от человека в плаще. И белое пятно – на уровне лица.

Он моргнул. Тень исчезла. Наверху – только тонкая фигура Лилиан, сжимавшая перила.

– Инспектор? – её голос дрогнул. – Вы… там?

– Здесь, – ответил он. Голос прозвучал хриплее, чем он рассчитывал. – Ничего… ничего интересного.

Ложь для успокоения – странное оружие, но иногда единственное.

Он вернулся к ящику под брезентом. Подцепил край, откинул.