Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 9)

Запах ударил в нос сразу. Не трупный – на это он был слишком натренирован. И не сырость. Это был запах старого дерева, прокисшего вина и ещё чего‑то отчётливого: мышиный помёт, прелая ткань, человеческий пот, въевшийся в материал когда‑то давно.

Внутри ящика были куклы.

Десятки. Сотни.

Деревянные корпуса, тряпичные тела, фарфоровые лица. Большие – почти с ребёнка ростом, маленькие – с кошку. Некоторые без рук, некоторые без ног. У многих – лица побиты, треснуты, глазницы пустые. У одной – глазные яблоки сохранились: стеклянные, голубые. Смотрели прямо на него.

Он почувствовал, как по коже пробежал ледяной мураш.

Старые марионетки. Верёвки спутаны, узлы сгнили. Но стоило ему шевельнуть одну – едва заметно дрогнули соседние. Дерево тихо стукнулось о дерево.

Стук. Скрип.

Воображение подкинуло картинку: ночью здесь, внизу, кто‑то дергает за обрывки нитей. Деревянные ноги шаркают по дну ящика. Лица, поломанные, треснутые, тихо стукаются друг о друга. И в темноте шуршание верёвок звучит как шёпот.

– Нашли, что забыли, – сказал он себе. – Старый реквизит. Театр кукол. Возможно, ещё прежнего хозяина.

Он наклонился ближе.

На одной из кукол платье было разорвано, обнажая деревянный торс. На нём – вырезанные ножом буквы: Л Б.

Л. Б.

Лилиан Бомон? Или – что‑то иное?

Он протянул пальцы, провёл по буквам. Дерево потемневшее, рез не свежий. Ему лет десятки, если не больше. Но совпадение имени заставило его сердце дать лишний удар.

– Инспектор? – голос Лилиан сверху стал настойчивее. – Вы… молчите.

– Минуту, – ответил он. – Уже поднимаюсь.

Он накрыл куклы брезентом. То, что скрыто, легче не видеть. Но от этого оно не исчезает.

Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как спина липнет к рубашке. Холод подвала не помог.

Лилиан ждала его, сжавшись на верхней ступеньке, как ребёнок, боящийся зайти в тёмную комнату один.

– Там… – она заглянула за его плечо, – … что‑нибудь?..

– Хлам, – жёстко сказал он. – И старые игрушки.

Она вздрогнула от слова «игрушки».

– Что вас там так задержало? – спросила она. – Вы… выглядели, как будто… как будто услышали кого‑то.

Он посмотрел на неё. В её зрачках отражался огонёк фонаря. Слишком ясно. Слишком глубоко.

– Иногда, – ответил он, – мёртвые места говорят громче живых.

Она медленно кивнула.

– Лиззи… – тихо произнесла она, – … любила куклы. Настоящие. Живые. Говорила, что люди вокруг неё – как марионетки. Только ниточки не видно.

– А ты? – спросил он. – Вы любите куклы?

Она опустила взгляд.

– Я… – угол её рта дёрнулся, – … не люблю, когда мной играют.

Фраза прозвучала неожиданно жёстко. И что‑то в этом голосе было новым. Как будто сейчас с ним говорила не та девочка, которая плакала вчера в гримёрке.

– Кто играет вами, мисс Бомон? – спросил он. – Гривз? Хендерсон? Публика?

Она чуть прикусила губу. На секунду – короткую, как вспышка – в её глазах мелькнуло нечто тёмное. Почти злое.

– Все, – ответила она. – Те, кто покупает билеты. Те, кто отводит взгляд. Те, кто пишет обо мне, не зная ни моего голоса, ни моего запаха. Те, кто обещает… – она осеклась, – … и не выполняет.

Её взгляд скользнул по нему. Необвиняюще. Но и не пусто.

– Я выполню, – сказал он.

– Все так говорят, – устало ответила она.

Он хотел что‑то возразить, но в этот момент сверху раздался крик. Резкий, женский, сорвавшийся.

– Гривз! Гривз!..

Крик перешёл в визг. Тонкий, пронзительный, как нож по стеклу.

Блэк и Лилиан одновременно рванулись к лестнице. Он шёл первым, насколько позволяло бедро, она – почти по пятам.

На сцене стояла девушка из кордебалета – рыжая, та самая, что вчера сидела на полу, обняв колени. Сейчас она прижималась спиной к кулисе, глаза её были круглыми, как блюдца. Рот открыт, рука вытянута вперёд.

– Там! – кричала она. – Там… в проходе… кто‑то стоял!

– Где? – Гривз подскочил, хватая её за плечи. – Успокойся, Фло, чёрт тебя побери…

– Вон там! – она указала в сторону бокового прохода между сценой и стеной, ведущего к дальним гримёркам. – В чёрном… и маска… белая… смотрел… смотрел, как вы…

Она забилась, захлёбываясь слезами.

Блэк не стал слушать дальше. Он бросился в указанный проход.

Там было тесно. Стены почти сходились. Слева – тяжёлая кулиса, справа – кирпичная стена. Пол – доски. Никаких дверей по пути. В конце – лишь угол и выход в другой коридор.

Пусто.

Он дошёл до конца, заглянул за угол. Там – только мрак, тянущийся в глубь закулисья.

Но на полу, у самой стены, лежало что‑то белое.

Он наклонился, поднял.

Капля высохшего воска – свечной. И… обугленный край небольшой бумажки.

Он развернул обгоревший клочок. Там было всего одно слово, выведенное чёрными чернилами:

С Е С Т Р А.

Он сжал бумагу. Она рассыпалась в пальцах, превращаясь в чёрную крошку.

За его спиной шаги. Дыхание.

– Там никого не было, – сказал он, поворачиваясь. – Только…

Лилиан стояла в трёх шагах. Лицо – белее белого. Губы – побелели.

– Что? – прошептала она.

– Ничего, – почти автоматически ответил он. – Кто‑то балуется.

Она смотрела на его руку, в которой ещё оставались чёрные крупинки сгоревшей бумаги.

– Вы… – голос её стал тише, – … врёте.

Он не ответил. Ложь и правда под сценой звучали одинаково.

Из зала доносился нервный смех, шёпот. Кто‑то из рабочих ругался. Гривз пытался привести рыжую Фло в чувство. Театр шевельнулся, как растревоженный улей.