Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 5)

Церковь в Сент-Джайлсе была старая, перекошенная, как пьяный старик, опёршийся на трость. Каменные стены потемнели от копоти, витражи были либо треснувшими, либо залатанными простым стеклом. На ступеньках спали двое бродяг, укрывшись друг другом от ветра.

Внутри было прохладно и тихо. Запах воска смешивался с запахом плесени и человеческого пота. Немногочисленные прихожане – женщины с уставшими лицами, мальчишки в рваных куртках – сидели поодаль друг от друга, словно боялись заразиться чьими-то грехами.

Падре О'Ши был невысок, плотен и казался куда моложе своих седых волос. Лицо – полное, простое, с добродушными морщинами у глаз. В нём было что-то от ирландского крестьянина, которого случайно поставили к алтарю.

– Инспектор Блэк, – признал он его сразу, стоило только ступить за порог сакристии. – Давненько вы у нас не были. Это… к добру или к беде?

– В Сент-Джайлс, падре, добрых вестей не бывает, – ответил Блэк, – бывают только менее дурные.

О'Ши вздохнул, предлагая ему стул.

– Я читал газеты, – сказал он. – И слушал, что шепчут на ярмарке. Вы пришли говорить о девочках из театра.

– Вы о них много знаете, – без вступлений подтвердил Блэк. – Некоторые приходят к вам за подачкой. Некоторые – за исповедью. Некоторые – просто посидеть в тишине.

Падре склонил голову.

– Да, – признал он. – Только не ждите, что я нарушу тайну исповеди. Даже ради вас, Николас.

– Я не прошу, – серьёзно ответил Блэк. – Мне нужны не грехи, а… узоры. Кто с кем связан. Кто за кого держится.

О'Ши задумчиво потер подбородок.

– Анни… – начал он первым. – Она приходила. Не часто. Реже, чем хотелось бы. Но раз в месяц – точно. Сначала – просто так, потому что у нас теплее, чем на улице, и можно посидеть, не опасаясь пьяных. Потом… потом она начала приносить мне по пенни. «На свечку, падре», – говорила. В голосе её было больше гордости, чем у некоторых богатых прихожан.

– У неё была семья? – уточнил Блэк.

– Когда-то, – грустно улыбнулся О'Ши. – Но не та, о которой вы спрашиваете. Отец её, пока был жив, бил её до полусмерти. Потом его нашли лицом вниз в канаве. Она не плакала. Она сказала мне: «Иногда Господь всё-таки делает мне подарки». Я, грешный, не нашёлся, что ответить.

Он перекрестился, будто отгоняя неприятное воспоминание.

– А Лиззи? – спросил Блэк.

– Элизабет… Кроу? – переспросил падре, медленно. – Она у меня почти не бывала. Раз или два. Не верующая. Из тех, кто смеётся над адом, потому что живёт в нём с рождения. Но девчонки о ней говорили. Громкая, весёлая. Театр для неё был не просто работой. Домом. Семьёй.

– Семья у неё была? – повторил Блэк.

– Если вы спрашиваете о крови, то нет. По крайней мере, в этих кварталах я не слышал о родных, которые бы пришли за ней. А если вы спрашиваете о тех, кто за неё бы встал… – О'Ши развёл руками. – Пожалуй, только девчонки из труппы. Да одна старушка-костюмерша, которая иногда приходит сюда попросить лишние свечи «для богослужебных целей». Я видел, как Лиззи помогала ей нести корзину. И как старая смотрела на неё, как на… может, на потерянную внучку.

– Имя костюмерши? – спросил Блэк.

– Миссис Пинч. Живёт в комнатке прямо при театре, насколько я знаю. Упрямая, как осёл, набожная, как святая, ругаться умеет, как грузчик, – перечислил падре с лёгкой улыбкой.

– Она боится Лилиан, – сказал Блэк, больше себе, чем собеседнику.

О'Ши вскинул брови.

– Кто?

– Костюмерша, – пояснил инспектор. – По крайней мере, Гривз вчера говорил, что она при виде мисс Бомон чуть креститься не падает.

Падре нахмурился.

– Лилиан Бомон… – протянул он. – Да. Знаю её. Не по исповеди – не подумайте, – он торопливо поднял ладони. – Просто… в нашем районе о ней говорят. «Наш ангел сцены». «Белая леди "Розового Фонаря"». Я пару раз видел её на улице, когда она спешила к служебному входу. Девчонки шушукались: «Вот она». Даже пьяные мужики у ворот замирали.

Он помолчал, вспоминая.

– Однажды, – медленно произнёс он, – она всё-таки вошла в церковь. Села вон там, на последней скамье. Сидела очень прямо, как будто боялась запачкать лавку своим платьем. Никого не трогала. Я подошёл, предложил поговорить. Она вежливо отказалась. «Я просто хотела… послушать тишину», – сказала. Ушла через десять минут. Больше я её здесь не видел.

– Вы не заметили в ней… чего-то странного? – спросил Блэк.

Падре усмехнулся.

– В этом районе, инспектор, самая странная вещь – это искренность. Всё остальное стало нормой. Но… – он помолчал, подбирая слова. – Она была… слишком чистой. Словно вымытая дочиста тарелка посреди стола, заваленного крошками и объедками. Это… режет глаз. И одновременно притягивает. Я видел, как на неё смотрели. Мужчины, да. Но и женщины тоже. Как на чудо. Или как на оскорбление.

– Как на оскорбление? – переспросил Блэк.

– Да. Представьте, вы годами живёте в грязи, – спокойно объяснил О'Ши. – И вдруг рядом ставят кристально чистое белое бельё. Вы понимаете, что до такой белизны вам не добраться, как ни три. Одни – тянутся потрогать. Другие – мечтают запачкать, чтобы больше не видеть разницы.

Он развёл руками.

– Люди – простые существа, Николас. Они не любят тех, кто слишком выбивается.

Блэк кивнул. Он знал это лучше многих. Его собственная хромота была всегда первой деталью, которую замечали в нём новые люди. И некоторым до смерти хотелось узнать, как именно он её получил. А другим – сделать вид, что не замечают, будто от этого становились благороднее.

– Кто ещё, кроме ваших прихожан, может рассказать мне о девочках из театра? – спросил он. – Кто наблюдает за ними, но не входит в их круг?

О'Ши задумался.

– Лавочник у угла Дрилл-стрит, – сказал он. – Мистер Бартлет. У него они покупают хлеб, иногда – ленты, если остались лишние пенни. Он человек ворчливый, но глазастый. Ещё – хозяйка трактира напротив театра. Миссис Холл. Она многое видит. Особенно о тех, кто провожает наших девчонок по вечерам.

Блэк поднялся.

– Спасибо, падре.

О'Ши проводил его до дверей.

– Николас, – сказал он, прежде чем инспектор вышел на улицу, – вы знаете, я не из пугливых. Я хоронил людей после голода в Ирландии, после чумы здесь. Я видел, как люди зверели из-за миски супа. Но то, что происходит теперь… – он поискал слово, – … пахнет не только человеческим грехом. В воздухе что-то ещё. Как будто кто-то играет с нами, как дети играют с куклами.

– Монстры, падре, – тихо ответил Блэк, – редко приходят из темноты. Чаще – изнутри.

– Может быть, – кивнул О'Ши. – Но иногда темнота всё-таки помогает.

Лавка мистера Бартлета стояла на углу, где шум улиц сливался в один неразборчивый гул. На вывеске крупными, выцветшими буквами значилось: «ХЛЕБ И ПРОЧЕЕ». «Прочее» включало в себя всё: от дешёвых лент до свечей, от соли до дешёвой бижутерии, которая ломалась через день.

Сам Бартлет был сухощав, с лицом, напоминающим высушенное яблоко. Глаза – мелкие, цепкие.

– Девицы из театра? – переспросил он, когда Блэк представился и изложил суть. – Ходят. Куда ж они денутся. Хлеб надо всем. Даже тем, кто притворяется, будто питается аплодисментами.

Он фыркнул.

– Анни, Лиззи… да, знаю. Хорошие были покупательницы. Не скандалили, не пытались выпросить. Платили честно. Иногда задерживали… – он пожал плечами. – В этих кварталах честность – это уже добродетель.

– Вы замечали за ними кого-то? – спросил Блэк. – Кто ходил вместе с ними, поджидал, следовал?

Бартлет почесал подбородок.

– С Анни… не припомню, – честно признался он. – Она как тень. Пришла – ушла. С Лиззи… – он нахмурился. – Был один. Высокий, в тёмном. Всегда в шапке, даже летом. Лицо… – он поморщился, пытаясь вытащить из памяти подробность, – … как у учителя. Знаете, такие: вроде бы улыбчивые, а глаза холодные. Стоял у двери, ждал. Я сперва думал, что жених. Потом… не знаю. Лиззи с ним не смеялась. Шла рядом, как будто… – он подобрал слово, – … как будто её ведут в церковь венчаться, а она не уверена, хочет ли.

– Как часто он появлялся? – уточнил Блэк.

– Раза три-четыре видел лично, – сказал Бартлет. – А сколько не видел – кто ж его знает. Он всегда держался в тени. Как будто не хотел, чтобы его запомнили. Только… – он поспешно добавил: – Это, может, и не он. Вы ж понимаете. Я тут не сторож, я лавочник. Видел – и забыл.

– Вы бы узнали его, если бы снова увидели? – спросил Блэк.

Бартлет задумался, потом неуверенно кивнул.

– Думаю, да. У него… нос. Крючком. И пальто слишком хорошее для этих улиц. Знаете, такие, что пахнут не углём, а духами.

Блэк отметил: мужчина, высокий, в тёмном, с хорошим пальто, крючковатый нос, глаза учителя. Один из тех, кто любит смотреть, не вступая в грязь. И всё же приходит сюда.

– Кто-нибудь ещё? – спросил он. – Может быть, мальчишки, которые дразнятся, или женщины, которые шипят им вслед?

– Да все тут шипят, – отмахнулся Бартлет. – Особенно, когда они смеются. Или когда им цветы дарят. Вы думаете, девкам-прачкам приятно смотреть, как щеголь жмёт руку актрисе? А потом – актриса идёт дальше, а у прачки до конца недели руки в холодной воде.

Он усмехнулся.

– Но вы, кажется, спрашиваете о чём-то другом.