Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 4)
– Газеты, сержант, – не отрываясь от печатных строк, отозвался Блэк, – обещают только одно: что завтра выйдет новый номер.
На первой полосе «Лондон кроникл» жирным шрифтом кричало:
«НОВАЯ ЖЕРТВА ТЕАТРАЛЬНОГО УБИЙЦЫ! ПОЛИЦИЯ БЕССИЛЬНА?»
Чуть ниже, помельче, но не менее настойчиво:
«ТАИНСТВЕННАЯ МАСКА, КРОВАВЫЙ ГРИМ, БЕДНЫЕ АКТРИСЫ – КТО СТАНЕТ СЛЕДУЮЩЕЙ?»
Он перевернул страницу. На втором листе – карикатура: тёмный силуэт в плаще и высокой шляпе, в одной руке – маска, в другой – нож, на котором каплями нарисована кровь. Перед ним – девушка в пачке, театрально падающая на колени. Вдалеке – зарисованный условными линиями полицейский, который отворачивается, заткнув уши.
– Писал, похоже, мистер Флетчер, – заметил он. – Узнаю его вкус к драме.
– Этот мерзавец? – Хопкинс поморщился. – Он и про вас тогда… помните? После дела на Блумсбери.
Блэк помнил. «Хромой гончий пёс Боу-стрит», – так назвал его тогда Флетчер. «Сколько ещё дел доверят человеку, который не в силах догнать собственного убийцу?» Люди на улице смеялись. Солдаты, с которыми он выпивал по вечерам, хмурились. Ему было всё равно. Почти.
– Флетчер пишет не о нас, – сказал он ровно. – Он пишет о страхах своих читателей. Мы для него – удобные фигуры. Убийца – чудовище из тумана. Девицы – несчастные ангелы. Всё просто, всё укладывается в три колонки и одну картинку.
Он отложил «Кроникл», взял другую газету – поменьше, с дешевым сероватым листом. «Сент-Джайлс геральд» отличался от своих респектабельных собратьев тем, что не стеснялся грязи – ни городской, ни словесной.
«РОЗОВЫЙ ФОНАРЬ В КРОВИ. ПРОКЛЯТЫЙ ТЕАТР?»
Текст начинался безо всяких предисловий:
«Снова и снова мёртвые тела бедных тружениц Мельпомены оказываются на камнях нашего славного Сент-Джайлса. Может ли это быть лишь случайностью? Или же сам театр – гнездо разврата и убийства, куда честным людям лучше не совать свой нос, а особенно – свои дочери?..»
– Чёрт бы их всех побрал, – пробормотал Хопкинс.
– Не торопитесь, – спокойно ответил Блэк. – Ад переполнится, и тогда они начнут писать об этом новое приложение.
Он не улыбнулся. Злоба на газетчиков в нём давно прижилась, как старый осколок в кости: но сосуществовать с ней он научился.
На краю стола лежало ещё одно издание – маленький листок с небрежно набранным текстом. «Театральный вестник». Газета для тех, кто жил сценой: заметки о премьерах, сплетни о любовных похождениях актёров, рекламки дешёвых балетных школ.
Здесь заголовок был иным:
«ТРАГЕДИЯ В СЕМЬЕ "РОЗОВОГО ФОНАРЯ". ПОГИБЛА ТАНЦОВЩИЦА»
Статья была почти приличной. Без рисунков. Без слова «маньяк». Но между строк читалось то же самое: страсть публики к чужой беде.
– Они никогда не видели настоящего трупа, – произнёс Блэк вполголоса. – Для них это… история. Ещё одна пьеса.
– Зато теперь весь Лондон будет шептаться про этого… – Хопкинс с видимым отвращением выговорил, – …«Театрального убийцу». А значит, у нас будет вдвое больше доносов, слухов и «я видел, как ночью по крыше ходила белая тень».
– И в этом есть своя прелесть, – заметил Блэк. – Среди ста бредней иногда прячется одна правда.
Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором всплыло бледное лицо Лиззи, белая маска на груди, тонкая линия на шее. И – другое лицо. Лилиан, в тусклом свете свечей, с дрожащими ресницами и слишком правильной улыбкой.
– Вы вчера… – начал Хопкинс, – видели её? Мисс Бомон?
– Видел, – коротко ответил Блэк.
– И как она? – Сержант говорил с теми странным любопытством, какое мужчины из низов питают к женщинам из мира сцены: смесь уважения, вожделения и суеверного страха.
Блэк задумался.
Как она? Фарфоровая. Хрупкая. С глазами, в которых, казалось, можно утонуть, если позволить себе сделать лишний шаг. И – с улыбкой, которая включалась, как лампа, по невидимому сигналу.
– Она играет, – сказал он наконец. – Даже когда не на сцене.
– Думаете, притворяется? – оживился Хопкинс. – Ну, знаете… эти все… они… – Он замолчал, встретившись с холодным взглядом инспектора.
– Я думаю, – перебил его Блэк, – что жизнь научила её носить маску. Возможно, не хуже тех, что висят у них по коридорам.
Он встал. Бедро отозвалось тупой болью.
– Что у нас по спискам? – сменил он тему.
Хопкинс тут же стал деловитым. Снял с верхней папки на столе тонкую стопку листов.
– Гривз прислал человека с утра. Вот – список всех девушек, работающих сейчас в театре. Вот – тех, кто ушёл за последние полгода. Три переехали в другой конец города, одна вышла замуж за сапожника, одна, говорят, уехала с гастролями в Бристоль, ещё двоих… никто толком не помнит. Имён не сохранили. Просто – «та рыжая» и «та с косой».
– Прекрасная точность, – сухо заметил Блэк.
– Ещё… – Хопкинс помялся, – … по поводу второй жертвы. Анни. Вы просили узнать насчёт её родственников. Мать умерла пару лет назад, отец – пьянчуга, где-то шляется. Никто не заявлял о пропаже. Для всех она тут… как будто и не жила. Только девчонки плакали. И то недолго.
Блэк пролистал список. Фамилии и имена шли столбиком: Бомон Лилиан, Кроу Элизабет, О'Рейли Мэри, Фостер Джейн… Рядом кое-где пометки Гривза корявым почерком: «солистка», «хор», «отпуск», «болеет», «выгнана».
– Где здесь Анни? – спросил он.
– Анна Харпер, – подсказал Хопкинс. – Вон, третий лист, почти внизу.
Анна Харпер. Напротив – «кордебалет», а чуть дальше – «больше не числится».
– Никто не знает, где её тело? – уточнил Блэк, хотя ответ был очевиден.
– Похоронили за городской счёт, – отозвался сержант. – Без таблички. Как неизвестную. Никто не пришёл.
Блэк сжал лист чуть сильнее, чем следовало. Тонкая бумага хрустнула.
– Значит, – произнёс он, – у нашего «Театрального убийцы» есть одна особенность. Он выбирает тех, кто никому не нужен. Или, по крайней мере, так считает.
– Лиззи, – неуверенно возразил Хопкинс, – вроде как была нужна. Девчонкам. И… – он понизил голос, – … публике. Говорят, на неё ходили.
– Ходили, – согласился Блэк. – Но публика – плохой родственник. Она плачет сегодня и забывает завтра. Я имею в виду тех, кто придёт за телом. Кто будет ломать двери и орать: «Где моя дочь?»
Он отложил списки. Посмотрел в окно. С улицы доносился стук колёс, крик разносчика: «Горячие пироги! Горячие!», ругань.
– Нам нужно поговорить не только с девушками, – сказал он. – Но и с теми, кто к ним тянется. Покровители, завсегдатаи, люди, которые проводят под сценой больше времени, чем дамы в ложе.
– Вы о… – Хопкинс поискал приличное слово, не найдя, махнул рукой. – О тех, кто после представления за кулисы? Там целая армия.
– Именно, – кивнул Блэк. – Убийца слишком хорошо знает распорядок их жизни. Когда они выходят, с кем уходят, где можно перехватить, чтобы низкий квартал не удивился очередной девчонке, не дошедшей до дома.
Он снова взял в руки «Лондон кроникл», пробежал глазами заметку Флетчера до конца. На последней строке – фраза: «Наш корреспондент будет лично следить за ходом дела и информировать уважаемых читателей о каждом шаге полиции, которую мы призываем к решительным действиям».
– Он уже был в театре, – сказал Блэк.
– Кто? – не понял Хопкинс.
– Флетчер. Или его мальчишка. Иначе откуда он узнал про маску? Это не прошёл бы мимо. Значит, утечка. Либо от Гривза, либо от кого-то из труппы, либо от наших, – он бросил на сержанта тяжёлый взгляд.
– Не от меня, сэр, – тут же вскинулся тот. – И ребята… я им…
– Я знаю, Хопкинс, – устало отмахнулся Блэк. – Но знать мало. Надо учитывать.
Он поднялся, взял трость.
– Куда вы, сэр? – поспешно спросил сержант.
– В Сент-Джайлс, – ответил Блэк. – Сначала – к местному падре. Он знает больше о бедных девочках, чем все мы вместе взятые. Потом – снова в «Розовый Фонарь».
– Уже? – удивился Хопкинс. – Не рано?
– Рано, – согласился Блэк. – Но вы же знаете, как это бывает в театрах. Настоящая жизнь там начинается задолго до того, как поднимется занавес.