Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 3)

Она всхлипнула, приглушённо.

– Говорят… – выговорила она, – говорят, что она… там. В переулке. Что её… так же… как…

– Кто вам это сказал? – мягко перебил он.

– Девочки, – прошептала она. – Все шепчутся. Никто не говорит прямо, но… тут… тут всё узнают. Быстро.

Она говорила, не поднимая глаз. Взгляд её был прикован к кусочку кружева в руках, как будто в нём заключался весь смысл происходящего.

– Вы знали, что две недели назад была найдена другая девушка, работавшая здесь? – спросил Блэк.

Она вздрогнула.

– Да, – одними губами ответила она. – Анни. Она… она ушла после представления и не вернулась. Утром… – голос оборвался.

– Тогда с вами уже говорили из полиции, – напомнил он.

Она кивнула.

– Тогда… я думала, что это… случай. Их тут столько… – Она нервно оглянулась, как будто за тонкими стенами гримёрки прятались все беды Сент-Джайлса. – Люди… люди иногда не возвращаются домой. Каждую ночь. Кто-то… кто-то тонет в канаве. Кто-то… – Она не закончила фразу. – Но когда была вторая… а теперь Лиззи…

Она впервые посмотрела ему прямо в лицо. В её глазах было нечто, чего он не ожидал: не просто страх. Ощущение ловушки. Как у человека, который вдруг понял, что стоит на сцене, а зал – полон, и все ждут слов, которые он забыл.

– Вы боитесь, – констатировал он.

Она кивнула. Потом покачала головой. Её волосы чуть дрогнули.

– Я… не знаю, чего бояться, – сказала она. – Если б я знала, кого… чего… Может, было бы легче. Говорят… – она чуть приглушила голос, – говорят, что это… призрак. Или… – угол её рта дёрнулся. – Или кто-то… кто носит маску и приходит по ночам.

Слово «маска» скользнуло по комнате, как тень.

– Вы сами видели кого-то подобного? – спросил Блэк.

Она замерла. На мгновение комната как будто застыла вместе с ней. Пламя ближайшей свечи дрогнуло, вытянулось.

– Нет, – наконец произнесла она. – Это просто… слова. Люди любят пугать друг друга. Особенно здесь. Театр питается страхом.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, беспомощной, несовершенной. Никакой «учебниковой правильности», о которой кто-то говорил. Только живая мимика, сломанная горем.

Блэк поймал это и запомнил.

– Вы и Лиззи были близки? – продолжил он.

– Да, – ответила она без колебаний. – Она умела смеяться так… – голос её на мгновение оживился, – так, что даже мистер Гривз не ругался. Вы бы видели, как она… – Она осеклась. – Я… я не должна о ней говорить в прошедшем времени, да? Пока я… пока я её не…

– Время уже выбрало форму, – тихо сказал он. – Не вы. То, что случилось с Лиззи, – уже случилось. Теперь я должен понять, что именно.

Она сжалась ещё сильнее. Колени почти коснулись подбородка; плечи дрожали.

– Вы… вы найдёте, кто…? – вдруг спросила она. – Или… – В её глазах блеснуло что-то вроде отчаянной надежды. – Или это… никому не нужно?

Он встретил этот взгляд. И неожиданно понял, что в этот момент не может – не имеет права – ответить ей так, как привык отвечать другим.

«Я сделаю всё, что в моих силах» – дешёвая, рваная фраза. «Мы не оставим это без внимания» – ложь, в которой тонут дела бедных и ненужных.

Слова застряли у него в горле. Он, Николас Блэк, который умел держать лицо перед умирающими солдатами, перед закопчёнными вдовами, перед старыми матерями, – вдруг на мгновение ощутил, что не знает, что сказать этой девочке с фарфоровым лицом.

– Я… – начал он и остановился.

Она смотрела на него так, словно от его ответа зависело нечто большее, чем просто следствие. Как будто он был не человеком, а чертёжником судьбы, который вот-вот проведёт линию по чистой бумаге.

– Я найду того, кто сделал это, – произнёс он наконец, медленно, отчётливо, почти клятвенно. – Или умру, пытаясь.

Фраза вышла куда более личной, чем он рассчитывал. И, сказав её, он понял: теперь он действительно связал себя. Не столько перед начальством, сколько перед ней.

Лилиан всхлипнула ещё раз. Но на миг, очень короткий, в уголках её губ шевельнулось нечто, напоминающее благодарность.

– Спасибо, – сказала она. – Только… – Она опустила взгляды, ресницы отбрасывали тени на щёки. – Только, может быть… не надо умирать.

Он позволил себе едва заметную улыбку.

– Постараюсь учесть ваше пожелание, мисс Бомон.

Сцена за стеной взорвалась аплодисментами. Где-то наверху кто-то громко крикнул реплику; оркестровая яма отозвалась бодрой мелодией. Жизнь театра шла своим чередом – не зная, не желая знать, что одна из его танцовщиц лежит в мокром переулке с маской на груди.

Блэк поднялся.

– Мне придётся задать вам ещё несколько вопросов позже, – сказал он. – О том, где была Лиззи этим вечером, с кем говорила, уходила ли она одна. Но не сейчас. Сейчас вы должны… – он поискал слово, – … доиграть.

Она взглянула на него с недоверием.

– Доиграть?

– Публика там, с той стороны, понятия не имеет, что происходит здесь, – ответил он. – А Гривз, похоже, предпочитает, чтобы так и оставалось. И если вы исчезнете со сцены сегодня, страх, который уже витает в воздухе, станет ещё гуще. Если вы выйдете и споёте, станцуете, улыбнётесь… – он замолчал, чувствуя, как странно звучат его слова, – это даст им иллюзию, что мир ещё стоит на месте.

Она долго молчала. Потом медленно встала. Её движения были плавными, отточенными, будто каждое – заранее отрепетировано. Она подошла к зеркалу, на секунду задержалась перед собственным отражением.

Блэк наблюдал.

Она не плакала больше. Слёзы высохли, оставив лишь тонкие следы. Она провела ладонью по щеке, стирая последние влажные блески, взяла пуховку и легко коснулась кожи – одно, второе пятно. Взгляд её встретился с собственным в зеркале.

– Они… – прошептала она, и он не был уверен, к кому обращены слова: к отражению, к нему, к кому-то третьему. – Они всегда ждут.

– Кто? – спросил он.

На мгновение в её глазах мелькнула тень – еле уловимая, как пробегающая по стене мышь.

– Зрители, – ответила она и наконец улыбнулась.

Улыбка вышла ровной. Правильной. Чётко очерченной. Как у актрисы, знающей, под каким именно углом должен лечь свет.

Блэк почувствовал, как по спине пробежал тонкий, ледяной мураш. Что-то в этой улыбке было… безупречно выверенным. Слишком правильным. Как будто она включилась по невидимому сигналу.

Он поднял трость, поклонился ей еле заметно – больше как равной, чем как свидетельнице.

– До скорой встречи, мисс Бомон.

– До скорой встречи, инспектор, – отозвалась она.

Когда он вышел в коридор, шум театра обрушился на него с новой силой. Голоса, музыка, смех. Жизнь, плотная, горячая, не подозревающая, что за её тонкой перегородкой копится что-то иное.

За спиной, в зеркале маленькой гримёрки, Лилиан Бомон ещё секунду стояла неподвижно, глядя не то на себя, не то сквозь себя. Потом её губы еле заметно шевельнулись.

– Тише, – прошептала она так тихо, что собственный голос едва донёсся до её ушей. – Я знаю, что вы здесь. Вы всегда здесь.

В отражении, если бы кто-то вгляделся очень пристально, можно было бы поклясться, что за её плечом на миг мелькнула белая маска.

Но никого рядом не было. Только Лилиан, её улыбка и дрожащий свет свечей.

Где-то там, в тумане, третья девушка лежала на холодных камнях. А в груди инспектора Николаса Блэка неясное, неприятное предчувствие расправляло крылья.

Глава 3

Утро в Лондоне отличалось от ночи лишь тем, что туман становился светлее. Грязь – заметнее. А лица – более усталыми, чем при свете гаснущих фонарей.

Блэк сидел за своим столом в участке на Боу-стрит и листал утренние газеты. Пальцы слегка дрожали – не от волнения, от недосыпа и старой боли в бедре, которая разыгралась после ночных переходов. На столе остывал чай – слишком крепкий, слишком сладкий. Сахар сюда клали не ради вкуса, а ради иллюзии сытости.

– Они же обещали, – проворчал Хопкинс, стоявший у окна с кружкой в руках. – Мы же им всё чёрным по белому сказали. Воровка. Драка. Никаких масок.