Анна Шоу – Театр Белых Масок (страница 2)

Театр оказался не театром в привычном для респектабельного Вест-Энда смысле. Узкое кирпичное здание с выбеленным фасадом и облупившейся штукатуркой; над входом – выцветшая, кое-где заплатанная деревянная вывеска. Розовый фонарь, нарисованный рукой не слишком трезвого художника, казался детской игрушкой. Под ним толпились люди – мужчины в поношенных сюртуках, парочки, солдаты в отставке. Кто-то курил, кто-то ругался, кто-то спорил с фраком, требовавшим ещё медяк за стоячее место у самой сцены.

Изнутри доносился смех, хриплый голос конферансье, хлопки – то ли аплодисменты, то ли кто-то уронил стул.

– Они ещё играют, – заметил Хопкинс.

– Конечно, играют, – отозвался Блэк. – Театр – единственное место в этом районе, где смерть – лишь часть представления.

Он спустился с подножки кареты, поморщившись от укола в бедре, и направился к двери служебного входа сбоку. Там, где не было красок, где доски двери были потемневшими, обитые железом, где пахло не публикой, а потом, пылью, горячим воском и старой древесиной.

Он постучал тростью. Дважды. Трижды. Наконец за дверью послышались шаги, и маленькое окошко сдвинулось в сторону.

– Закрыто для посторонних, – прозвучал из темноты грубый голос. – Приходите завтра за час до представления, если ищете работу. А если девку – платите мистеру Гревсу, не мне.

Блэк достал из внутреннего кармана мундирную книжку. На обложке тускло сверкнула эмблема городского сыскного отдела.

– Я не ищу работу и не покупаю девок, – холодно сказал он. – Откройте. Инспектор Николас Блэк.

Пауза на той стороне двери была короткой, но ощутимой. Щёлкнул засов. Дверь нехотя распахнулась, выпуская в переулок горячий, тяжёлый воздух закулисья.

На пороге стоял широкоплечий мужчина в засаленной жилетке, с толстой шеей и красным лицом. Он смерил Блэка взглядом, скользнул по его трости, задержался на значке.

– Опять вы, – проворчал он. – Не хватало нам ещё одного…

– Одного чего, мистер…? – подсказал Блэк.

– Гривз, – буркнул тот. – Я заведующий. У нас сегодня полный зал, инспектор. Люди платят деньги, чтоб забыться, а не…

– А не помнить, – закончить за него фразу Блэк не стал. – У вас сегодня на сцене все, кто должен быть?

Гривз отвёл взгляд, почесал затылок.

– А вы, стало быть, уже… – Он мотнул головой куда-то в темноту за спиной Блэка. – Она… точно?

– Поrа никто не опознал, – ответил Блэк. – Но у меня мало сомнений. Как и у вас, судя по лицу.

Гривз сплюнул в сторону, промокнул рот тыльной стороной ладони.

– Лиззи не вышла к началу, – процедил он. – Отправили девчонку за ней в общую – нету. Подумали, что сбежала с каким-нибудь кабаном до представления… с ними это случается. А потом… потом прибежал ваш мальчишка. С воплями. И… – Он оборвал себя. – Я не останавливал шоу. Вы хоть представляете, что будет, если я вот так возьму и ору: «Господа, у нас труп, разойдитесь по домам»? Они разнесут нам зал и кости переломают. А у меня и так половина труппы трясётся.

– Её звали Лиззи? – уточнил Блэк.

– Элизабет Кроу, – отрывисто сказал Гривз. – Танцевала в кордебалете. Ноги – загляденье. Голова – пустая, как бутылка из-под джина. Но на сцене… – В голосе его прозвучала неохотная нотка восхищения. – На сцене она знала, куда ноги поставить. В отличие от некоторых.

Он отступил в сторону.

– Заходите. Только не вздумайте ломиться на сцену. У меня и без того артисты взвинчены.

Блэк шагнул внутрь. В нос ударили запахи: пота, дешёвых духов, прогорклого масла, пыли от старых бархатных занавесей. Узкий коридор вёл куда-то в глубь, в клубок закулисных ходов. На стенах висели кривые гвозди, верёвки, кое-где – старые маски. Одна, белая, с чёрным кантом вокруг глаз, смотрела прямо на него из тени.

На миг ему показалось, что угол её вырезанного рта дрогнул. Бросил бы взгляд другой человек – решил бы, что это игра света. Блэк знал: иногда глаз видит то, что боится увидеть. Или наоборот – что хочет.

– У вас тут коллекция, – заметил он, кивнув на маску.

– Рухлядь, – отмахнулся Гривз. – С прежних времён осталась. Старый хозяин любил эти побрякушки. Говорят, ночью они сами…

– Мистер Гривз, – перебил его Блэк. – Давайте оставим байки для публики. Мне нужны списки ваших девушек. И кто был с Элизабет Кроу ближе всего.

– Подружки? – переспросил тот. – Ближе всех… – Он понизил голос: – Мисс Бомон. Лилиан. Они… они дышали друг другом, если угодно. Сцена, репетиции, комната. Всё вместе.

Имя легло в воздух легко, почти невесомо. Лилиан. Оно не несло в себе ни трагедии, ни угрозы – пока что. Просто ещё одно женское имя в списках, связанных с этим местом.

Блэк отметил его в памяти, как отмечают на карте высоту холма, за которой может скрываться враг.

– Где я могу её найти? – спросил он.

Гривз замялся.

– Сейчас у них второй акт, инспектор. Она на сцене. Потом – выход на бис. Если вы ворвётесь…

– Я подожду, – сказал Блэк. – Но не в зале.

Сквозь стены доносился гул публики. Разобрать слова было невозможно, но настроение чувствовалось: возбуждение, нетерпение, смех. Где-то негромко бренчало пианино, чья-то женская трель звенела, как стекло.

– Подождите тут, – буркнул Гривз. – Или… лучше в гримёрной. Как закончится номер, я приведу её. Только… – Он понизил голос. – Тише с ней, ладно? Она… вы же её ещё не видели. Она как фарфоровая. Тронь – и треснет.

Блэк ничего не ответил. Он знал о фарфоре больше, чем хотел бы. Видел слишком много лиц, разбитых неизвестным ударом.

Гривз провёл их по коридору, мимо открытых дверей, за которыми мелькали люди – женщины в корсетах, мужчины в рубашках, все наполовину одетые, наполовину раздетые, живущие между сценой и житейской одеждой. В одной комнате кто-то громко смеялся, в другой ругались шёпотом. В третьей на полу сидела девушка с рыжими волосами, прижимая к груди колени; на щеке поблёскивала свежая слеза.

В запахах духов и грима чувствовалась какая-то странная, сладкая гниль. Театр был не храмом, а телом: разгорячённым, потным, больным и прекрасным.

– Здесь, – сказала Гривз, распахивая дверь в небольшую гримёрку.

Комната была узкой и длинной. У стены – стол с треснувшим зеркалом во всю ширину, по его краю – десяток свечей, некоторые почти догоревшие, другие только что зажжённые. На столе – хаос баночек, кисточек, пуховок, лент. Кресло с обтертым подлокотником. На крючке висело платье – лёгкое, голубое, с вышитыми серебряной нитью звёздочками. Рядом – на спинке стула – корсаж, от которого тянулись тонкие белые завязки.

В воздухе висел аромат лаванды и чего-то более тонкого, свежего, как утренний иней. В отличие от коридора, тут почти не пахло потом.

И здесь же, в углу, на деревянном стуле, сидела она.

Лилиан Бомон.

Она была меньше, чем представлялось по словам Гривза. Тонкая, почти прозрачная. Платиновые волосы собраны на затылке, тугим, но небрежным узлом; несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. Лицо – бледное, но не так, как у мёртвой в переулке. Её белизна была естественной, внутренней. Большие голубые глаза блестели в полумраке комнаты, но сейчас они были опущены. Она сжалась, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть в углу.

Слёзы стекали по её щекам, оставляя влажные дорожки на безупречной коже. В руках она теребила кусочек кружева – то сжимала, то отпускала, как будто от этого зависело что-то важное.

Гривз откашлялся.

– Мисс Бомон, – произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. – К вам пришёл инспектор. Он… он должен поговорить с вами.

Она подняла голову. На одно мгновение – короткое, как взмах ресниц, – взгляд её пересёкся со взглядом Блэка. И он почувствовал странный, неожиданный холодок где-то под рёбрами.

Эти глаза были слишком ясными для этого места. Слишком чистыми для Сент-Джайлса. В них не было испуга. Только какая-то тихая, усталая боль. И ещё – едва заметное, почти детское любопытство.

– Вы… из полиции? – голос её оказался тише, чем шёпот. Едва ли громче, чем треск фитилей свечей.

– Да, мисс Бомон, – ответил Блэк. – Инспектор Николас Блэк. Мне нужно задать вам несколько вопросов о вашей… подруге.

При слове «подруга» её пальцы судорожно сжали кружево. Новая слеза сорвалась и упала на платье, оставив тёмное пятнышко.

– Лиззи, – прошептала она. – Её звали Лиззи. Они сказали, что это она. Но я… я не видела…

– И вы не увидите, – мягко, но твёрдо сказал он. – По крайней мере – не сегодня. Это не нужно. Не сейчас.

Она кивнула, словно это было распоряжение, с которым нельзя спорить.

– Сэр, – Гривз неловко переминался с ноги на ногу, – может, я…

– Оставьте нас, – сказал Блэк.

Заведующий замялся ещё на секунду, бросил на Лилиан взгляд – смесь заботы и раздражения – и вышел, закрыв за собой дверь. Звук щёлкнувшего замка отрезал комнату от шума коридора. Остался только далёкий гул сцены, похожий на отдалённый прибой.

Блэк подошёл к столу, поставил трость к стене и сел на свободный стул напротив неё, оставив между ними пространство. Не слишком близко – чтобы не давить; не слишком далеко – чтобы не казаться равнодушным.

– Мисс Бомон, – начал он, – мне очень жаль.

Фраза была банальной, заезженной. Он сказал её, потому что так положено, и сам это знал. Но неожиданно поймал себя на том, что, глядя на её белое лицо, на дрожащие пальцы, чувствует… нечто, напоминающее искренность. Его собственное сердце, давно обросшее шрамами, как его бедро, на миг дало сбой в привычном, ровном ритме.