Анна Шоу – Красная Нить Акайто (страница 15)

Ретта встал перед стеной.

Поднял молоток.

Рука зависла.

Ему вдруг стало ясно, что этот удар будет не про ремонт. Он будет про признание.

Он ударил.

Гипсокартон треснул сухо. В воздух поднялась белая пыль. Ретта кашлянул, но не остановился.

Второй удар.

Трещина пошла шире. Кусок стены просел и продавился внутрь.

Ретта сорвал его руками. Острый край разрезал кожу на пальце. Кровь выступила быстро, тёмной точкой. Он не вытер.

Под гипсом оказалась старая штукатурка, желтоватая, в мелких трещинах. Под ней уже чувствовался другой материал, более грубый.

Ретта взял отвёртку и стал выковыривать штукатурку. Куски падали на пол. Пыль забивалась в горло, делала рот сухим. Он дышал через рот и сразу жалел об этом.

Он работал быстро, будто боялся, что если остановится, всё вернётся на место само.

Штукатурка сдалась.

Под ней открылся кирпич. Старый, красный, с тёмными пятнами. Раствор между кирпичами был рыхлым, как если бы его когда-то намокал и высыхал много раз.

И там была щель.

Узкая. Чёрная. Как карман, который не должен быть в стене.

Ретта включил фонарик на телефоне и посветил внутрь.

В глубине что-то лежало, обмотанное тканью. Красная ткань, потемневшая от времени. Не яркая, не праздничная. Скорее выцветшая перевязь, которую держали руками слишком часто.

Ретта сунул пальцы в щель и зацепил ткань. Потянул.

Сначала не поддалось. Потом вышло рывком, и на пол упала плотная связка, пахнущая пылью и старым железом.

Ткань расползлась в руках, открывая металл.

Нож.

Длинное узкое лезвие, потемневшее. Рукоять деревянная, потрескавшаяся. По металлу шла сухая ржавчина, но кромка всё равно выглядела живой. Не новой. Опасной.

Ретта взял нож в ладонь и сразу понял, что держит его правильно.

Не потому что он знает как. Потому что рука сама легла в привычный угол. Большой палец нашёл место на рукояти. Запястье выстроило баланс.

От этого его затошнило.

Ретта медленно выдохнул и посмотрел на свои пальцы. На кровь от пореза. На красную пыль кирпича, которая смешалась с белой пылью гипса. На нож, который лежал в его ладони так, будто всегда там и был.

Он попытался отпустить. Пальцы не разжались сразу.

Когда разжались, он снова подхватил нож, уже осознанно. Как предмет. Как улику. Как приговор.

Сзади, у двери, послышался короткий шорох.

Ретта застыл.

Не шаг. Не дыхание. Просто звук ткани, которая задела косяк.

Он обернулся.

В спальне никого не было.

Но на полу, ближе к порогу, темнел влажный след. Полукруг ступни. Узкие пальцы. Воды было немного, но достаточно, чтобы след получился отчётливым.

След начинался у двери и обрывался через два шага, как будто тот, кто вошёл, передумал оставаться.

Ретта смотрел на этот след, а потом снова на нож.

Ему не было страшно в обычном смысле. Страх требует ясности, а ясности не было. Было другое.

Тяжесть, от которой не спрятаться даже под одеялом.

Он сел на пол, прямо в пыль, спиной к развороченной стене. Куски гипса лежали вокруг, как обломки чужой защиты. Ретта положил нож на колени и провёл пальцем по рукояти. Осторожно. Так, как трогают вещь, которая может решить за тебя.

Он не задавал себе вопроса кто убил.

Он уже начал задавать другой.

Зачем рука помнит.

Нож холодил ладонь, но не так, как металл. Холод был в жесте. В том, как запястье само выбирало траекторию, если он чуть смещал рукоять.

Ретта поднял нож ближе к лицу. На лезвии, под ржавчиной, была

Глава 11: КРАЖА У САМИХ СЕБЯ

День в квартире Ретты выглядел как плохо настроенный свет. Шторы были задвинуты наполовину, и солнце пробивалось узкими полосами, подсвечивая воздух так, что становилось видно то, что обычно не замечают.

Пыль висела везде. Белая, мелкая, от стены, которую он раскрыл ночью. Она лежала на стульях, на столешнице, на кромке раковины. Попадала на язык и делала кофе ещё противнее.

Ретта сидел за кухонным столом. Перед ним лежал нож, завернутый в выцветшую красную ткань, но ткань не скрывала кромку. Металл тянул к себе взгляд, как тёмная щель.

Рядом были фотографии и распечатки, собранные по чужим статьям и архивам. Размытые лица. Старые дворы. Даты, которые не цеплялись за память. Несколько газетных вырезок, выцветших так, что чернила казались плесенью.

Он смотрел на всё это и не видел. Глаза были красные, опухшие, будто он плакал и не помнил. Вторые сутки без сна делали голову тяжелой. Внутри всё шло рывками, как лифт, который застрял между этажами.

Он потёр лицо ладонями. Щетина оцарапала кожу. Пыль прилипла к влажным пальцам.

Ретта сделал глоток из чашки. Кофе был холодный, горький. Он поставил чашку обратно и посмотрел на нож, как на вещь, которая ждёт не решения, а признания.

Воздух в кухне изменился без холода и без ветра. Просто стал плотнее. Как если бы в комнату вошёл человек и закрыл за собой дверь.

Ретта поднял голову.

В дверном проёме стояла Сайори.

Не в стекле, не в углу отражения. Не в мгновении. Она стояла так, что от неё падала тень на пол. Простое тёмное платье до щиколоток. Волосы убраны в низкий узел, несколько прядей выбились и липли к виску. Лицо бледное, усталое. Под глазами тёмные круги. Губы сухие, почти бесцветные.

Она выглядела не как призрак. Скорее как человек, который пришёл сказать то, что нельзя откладывать.

Ретта не встал сразу. Он сидел и смотрел, будто боялся, что если моргнёт, она исчезнет и придётся снова жить в догадках.

– Ты, – сказал он наконец.

Сайори кивнула.

– Я.

Ретта поднялся резко. Стул скрипнул по полу. Он машинально оглядел кухню, будто искал, где она пряталась, и сам понял, насколько это глупо.

– Ты настоящая?

Сайори смотрела прямо.