Анна Шоу – Красная Нить Акайто (страница 10)

Ретта встал.

Подошёл к стене.

Теперь один узел узора совпадал с направлением на балкон. Другой словно указывал вниз, под пол, туда, где щёлкало. Третий тянулся в сторону, где он обычно ставил ладонь, проходя мимо, не думая.

Маршрут.

И ещё одно. Слишком неприятное, чтобы назвать словами сразу.

Эти линии не просили. Они заставляли.

Ретта вернулся на кухню, нашёл маленький пакет, положил туда серьгу и плотно закрыл, как будто пластик мог остановить запах тины.

Потом сел за стол и открыл карту района на телефоне.

Он больше не искал выход.

Он искал воду. Канал. Ливнёвку. Любое место, где запах мог быть адресом, а не галлюцинацией.

Под полом снова щёлкнуло.

Пауза.

Щёлк.

Ретта поднял глаза на надрезы.

Он не спрашивал, кто это сделал.

Он пытался понять, что это делает с ним.

За несколько кварталов от его дома Сайори стояла у окна в своей комнате и держалась за подоконник, как за поручень в движущемся вагоне.

Днём она почти не выходила наружу. Не потому, что боялась людей. Потому что в дневном свете всё выглядело слишком нормальным, и от этого становилось хуже.

Сайори чувствовала, когда Ретта взял серьгу.

Это пришло не картинкой и не словами. В левом ухе кольнуло так, будто металл прошёл сквозь мочку. Сразу же накрыл запах воды и железа. Горло свело, рот наполнился слюной, и на языке возник тот же привкус, который бывает после укуса.

Сайори согнулась, ладонью упёрлась в подоконник. Дышать стало трудно, как если бы грудь затянули мокрой тканью.

Она не выбирала этот момент. Он выбирал её. Сценарий всегда шёл первым.

Сайори выпрямилась медленно. Подошла к алтарю.

Кукла лежала на ткани. Нить держала её шею. Красная линия на собственной коже у Сайори стала ярче. На запястье тоже. Слишком быстро, будто кто-то торопился.

Сайори посмотрела на свои руки и поняла, что сегодня ей придётся сделать ещё один шаг, нравится ей это или нет.

Она достала блокнот. Открыла на странице, где строки были короткими, без объяснений.

Кольцо.

Серьга.

Дальше нож.

Дальше письмо.

Её пальцы дрогнули, и от этого в висках стало больнее. Сайори закрыла блокнот.

Она знала, что Ретта сейчас подойдёт к стене. Он не сможет иначе. Его нынешний ум будет сопротивляться, но тело уже узнало серьгу. Значит, следом узнает и остальное.

Сайори опустилась на колени перед алтарём.

– Не ломайся, – сказала она тихо. Не как просьбу, а как приказ, который она сама ненавидела.

Она не вела его. Она толкала дальше, потому что её толкали раньше. Так работает круг. Так работает место.

Сайори коснулась нити на кукле и почувствовала короткий ответ. Натяжение. Сжатие. Напоминание о том, что свободы здесь нет ни у кого, даже у того, кто первым вспомнил.

За окном город жил, как будто ничего не произошло.

А внутри круга простые вещи снова становились опасными.

Глава 7: ВИДЕНИЕ МЯСНИКА

Ночь держала город на коротком поводке. В окнах то загорались прямоугольники света, то гасли, будто люди просыпались и проверяли, на месте ли их двери.

Сайори шла по пустым улицам ровно. Шаги не спешили и не прятались. В кармане лежала серьга. Холодная, ржавая. Она тянула вниз так, как тянет не вес, а память.

Сюда дороги не было на карте, только в теле.

Их квартиру давно снесли. Её не существовало двадцать лет. Но место осталось, просто на него положили другой слой, как перевязку на грязную рану. Теперь здесь стояло низкое бетонное здание. На первом этаже работала мясная лавка. Ночью. Для ресторанов, которые любят получать мясо к утру, пока оно ещё пахнет жизнью.

Сайори остановилась напротив витрины.

Внутри горел тусклый жёлтый свет. За стеклом висели туши на крюках. Красное блестело влажно, почти красиво, и от этой красоты хотелось отвернуться. В глубине, за прилавком, двигался пожилой мужчина в пятнистом фартуке. Нож в его руке делал всё правильно. Отделял. Складывал. Подравнивал. Без паузы на жалость.

Сайори перешла дорогу.

Дверь была закрыта, на стекле висела табличка. Сайори положила ладонь на ручку и толкнула.

Дверь подалась, будто её никто не запирал.

Мясник не обернулся.

Он продолжал резать, и в этом было что-то хуже, чем угроза. Мир не реагировал на её присутствие, как не реагируют стены на шаги.

Сайори вошла.

Запах крови был густой, металлический. Он оседал на языке. Холод внутри держал кожу так, будто помещение было большим холодильником, а она туда попала без права на возражение. На стенах блестел конденсат.

Сайори прошла вдоль прилавка, медленно, не касаясь витрины. Крючья над головой казались слишком старыми для новой лавки. У основания металла жила ржавчина, как родимое пятно.

Она провела пальцем по одному крюку. Лёд металла ушёл в кожу сразу.

– Здесь умеют разделять, – сказала она тихо. – Всё, что нельзя разделять.

Нож хрустнул по кости. Затем пошёл мягкий, влажный звук, ровный, рабочий.

Сайори подошла к стене и положила ладонь на бетон.

Шершаво. Холодно. Но под этим было другое. Слой, который не признаёт ремонт. Слой, где ещё остались обои, трещина в стекле, стол, две чашки, и их голоса, слишком молодые, слишком уверенные, что у них есть завтра.

Сайори закрыла глаза.

Чайник свистит. В одной чашке плёнка. В другой чай уже горчит.

Они стоят близко, но между ними расстояние. Слова бьют туда, где больно, потому что знают, куда бить.

А потом тишина. Резкая. Не как пауза, а как остановка дыхания.

Сайори открыла глаза. В груди стояло давление, словно кто-то положил ладонь на её ребра и решил держать.

Она достала серьгу и положила её на прилавок. Не на край, а ближе к разделочной доске, туда, где руки мясника ходили чаще всего.

Сайори наклонилась и прошептала слова, которые не живут в нынешнем языке. Они вышли из неё так легко, будто были выучены не мыслью, а тем местом в теле, где копится стыд.